Книга Сестра молчания, страница 82 – Мария Воронова

Павлова вздохнула:

— Это-то и страшно… Знаете что, а давайте я завтра с вами схожу на всякий случай.

— Вас не пропустят.

— На улице подстрахую.

— Это в служебное время.

— Ничего, скажу, что в обком поехала, пусть проверяют. Да меня и не хватится никто, я ведь для лечебного процесса как пятое колесо в телеге. – Павлова засмеялась. – Зайдите за мной, как соберетесь, вместе пойдем.

Элеонора больше не стала отказываться. В самом деле, если ее не выпустят из прокуратуры, лучше будет, если Павлова сразу об этом сообщит Косте. Он хоть к обыску успеет подготовиться.

Неожиданная помощь Марии Степановны позволяла Элеоноре не говорить мужу, куда она завтра идет и зачем. Костя мог ее просто не отпустить, или пойти с нею, или, хуже всего, просить за жену у своих именитых пациентов, чего он делать не терпел и категорически не умел.

Павлова выключила воду, и они вернулись в кухню. Соседка все хотела угостить ее картошкой, но у Элеоноры хватало сил только на чай с сахаром.

Больше всего хотелось упасть в кровать и вытянуть ноги, но Элеонора знала, что деликатная Нина тогда сразу уйдет, и решила дать детям спокойно доделать стенгазету.

Павлова сноровисто сервировала чай прямо на подоконнике.

— Что-то вспомнилось, – протянула она, сжав кружку своими тонкими и суставчатыми, как птичьи лапки, руками, – знаете, как бывает, вдруг всплывет такое, что будто и не с тобой было…

Элеонора кивнула.

— Я вам рассказывала, что мой папа был революционер-подпольщик, не слишком видный и знаменитый, но деятельный, – Павлова улыбнулась мечтательно, – и помимо всего прочего передавал разную запрещенную литературу в нелегальную типографию. Я была тогда маленькая и, естественно, не знала, как устроена вся цепочка, и тем более не понимала, в чем суть бумаг, которые нам приносят, но твердо была уверена, что там ключ к светлому будущему без буржуев, помещиков и царей. И вот как-то раз, мне было тогда лет двенадцать, к нам пришли с обыском. Папа заметался, но у нас тогда была одна комнатка, тайник устраивать особенно негде, как вы понимаете. Из окна тоже не выбросишь. В печку можно, но она не топилась. Ну я взяла да и сунула бумаги себе под платье, а папа не успел меня остановить, жандармы как раз вошли. Порылись в столе, в комоде, книги на пол сбросили, ничего нет. А я сижу на табуреточке с независимым видом, будто ничего не знаю. Мне так во всяком случае казалось, что я очень хорошо изображаю полное неведение. Но, думаю, на моей физиономии было все крупными буквами написано, да и бумаги из-под платья выпирали.

— Да, дети в таком возрасте вообще склонны считать себя интриганами маккиавелиевого масштаба, – улыбнулась Элеонора, – и уверены, что если закроют глаза, то сделают всем темно. Что же было дальше, Мария Степановна?

— А дальше руководитель обыска вдруг посмотрел на меня внимательно, а папа изменился в лице и приказал мне все отдать. Верите ли, но никогда больше, ни до, ни после, он со мной в таком повелительном тоне не говорил. И страха такого я больше никогда в его голосе не слышала. «Ничего у меня нет», – говорю. Еще и на отца обиделась, что он струсил перед жандармами. Папа всегда держал себя с достоинством, а тут вдруг как-то съежился, заюлил… Заслонил меня собой и сказал главному, что я сейчас все отдам. Еще и добавил «не извольте беспокоиться», и от этого я только хуже разозлилась, ну, думаю, драться буду, а не сдамся ни за что. По клочкам только они у меня эти бумаги получат. Дура малолетняя, мне и невдомек, что сейчас три мужика под юбку мне полезут. Вообще не думала, что я девушка, а они мужики.