Книга Новая сестра, страница 48 – Мария Воронова

Тем временем Костенькина монография расходилась как горячие пирожки. В те годы общение с гражданами других стран было уже сильно затруднено, но научные связи еще поддерживались, и вскоре после публикации на родине стали поступать запросы из-за рубежа на переводы. Тут взвился не только Бесенков, но и другие профессора, которые подобной чести не удостаивались. Они заявили, что монография содержит военную тайну, поэтому ее ни в коем случае нельзя распространять в других странах, каждая из которых – капиталистическая, посему потенциальный враг, и вообще для укрепления обороноспособности страны необходимо снабдить книгу грифом «для служебного пользования». Что и было сделано.

Книгу убрали в закрытое хранение, а среди медицинской общественности стал циркулировать слух, что монография представляет собой не что иное, как авантюрные измышления молодого карьериста, и не стоит внимания серьезных людей. Кто этот слух распустил, осталось, естественно, непостижимой загадкой.

Учеников Косте не давали, потому что ему самому еще учиться, учиться и учиться, согласно ленинским заветам. Нет, курсантов, жаждущих перенять премудрости хирургии, всегда вилась вокруг него толпа, но научным руководителем Воинова никому не назначали.

Все эти затруднения легко разрешились бы, вступи Костя в ВКП(б). Товарищи по партии мигом слепили бы из него красного профессора, им нужны были фигуры из народа, но Костя отказывался, хотя звали его настойчиво. Он говорил, что для врача существует две партии, больные и здоровые, а больше никаких он по своей профессии даже знать не имеет права. После таких диких речей его оставили в покое.

Костю не приняли в лагере старой профессуры как равного, а к партийцам он сам не пошел, вот и остался доцентом кафедры и начальником хирургического отделения. Должности важные, но не почетные и не достойные пайка и других привилегий спеца.

Впрочем, Костю это совершенно не угнетало. Главное, говорил он, мы живы, здоровы, есть крыша над головой и возможность честно заниматься любимым делом, а все остальное или приложится, или неважно.

Элеонора соглашалась, в глубине души подозревая, что она бы не смогла жить в достатке, зная, какая власть обеспечила ей этот достаток, какой ценой она ест шоколад и носит шелк, и довод, что Костя добился этого честно, спасая людей, не помог бы. Сама система страха и лакейства была противна.

В бытовом отношении семья справлялась неплохо, точно не хуже других, так что Элеонора ничуть не грустила об упущенных материальных благах, жаль только было, что Костин талант не получает должного признания. Впрочем, Косте, кажется, и это было нипочем. По сравнению с Костей Бесенков был запойный фельдшер из села Летальные Исходы, что совершенно не мешало ему с умным видом восседать во всех президиумах и вершить судьбы советской хирургии, в то время как Костя стрелой носился по академии, оперировал и консультировал больных, а по ночам писал статьи, которые Бесенков всеми правдами и неправдами не пускал в печать.

…Элеонора прикрутила фитиль примуса, чтобы бульон в кастрюльке еле-еле булькал. Если подольше поварить, то есть шанс, что цыпленок немного размягчится и можно будет съесть его так, не перемалывая в фарш.

Что ж, так во все времена… Как говорит Костя, человечество устроено так, что во все времена люди, у которых нет сердца, управляют теми, у кого нет мозгов. У кого нет ни сердца, ни мозгов, сидят в тюрьме, а у кого есть и то и другое, в тихом изумлении от происходящего просто стараются, чтобы все остались живы.