Книга Новая сестра, страница 70 – Мария Воронова

— Земля пухом, – вздохнул Гуревич, – правда, не знаю, можно ли так сейчас говорить.

— Вечная память.

— Согласен. Так жаль его, будто родного человека потерял.

— А вы были знакомы?

Гуревич пожал плечами:

— Не знаю, можно ли вам сказать, не выдав врачебной тайны.

— Да, тогда, наверное, не надо.

Он улыбнулся тихо, краешком рта, будто про себя, как часто улыбается человек, когда вспоминает что-то очень хорошее.

— Главное, знаете что, Мария Степановна? У офтальмологов годами не бывает экстренных операций. Десятилетиями! Нет, тут я утрирую, конечно, но в целом мы можем располагать своим свободным временем гораздо свободнее, чем общие хирурги. Вот я спокойно договорился, что приду в шестнадцать часов, и как вы думаете, ровно в пятнадцать пятнадцать, ни раньше ни позже, меня, уже надевшего сапоги и один рукав шинели, зовут немедленно к станку.

— И вы…

— И я прикинул, что важнее, зрение на всю жизнь или два часа ожидания жены секретаря обкома, да и пошел в операционную. И провел там отнюдь не два часа. В общем, добрался до пункта назначения только в восемь вечера. Звоню в дверь, как нашкодивший кот, думаю, сейчас меня за шкирку и с лестницы, но ничего похожего. Приняли как царя. Еще даже огорчились, как я мог подумать, что для них свой комфорт важнее, чем жизнь трудящегося. Комплиментов наделали, мол, хороший специалист всегда нарасхват, а плохого даром не надо. Чаем меня напоили с собственноручно испеченным Марией Львовной капустным пирогом.

— Ого, – сказала Мура.

— Полноценно хозяйничать она по состоянию здоровья не может, но любимый капустный пирог мужа готовила. Я ел и подтверждаю, что от этого гурманства добровольно отказаться невозможно. – Гуревич нахмурился: – Тяжело ей будет сейчас одной…

— Я слышала, с нею сестры, – сказала Мура, – будут помогать.

— Хорошо, если так.

— А вы прямо с самим Сергеем Мироновичем чай пили? – не удержалась Мура от детского любопытства.

Гуревич засмеялся:

— Представьте себе. Беспартийный, а удостоился. Главное, он пришел домой, когда я уже заканчивал консультацию. И знаете, Мария Степановна, видно было, что человек устал как черт, еле-еле дышит, но все равно пригласил к чаю какого-то несчастного докторишку, который еще если бы соизволил вовремя явиться, то сейчас духу его в квартире уже бы не было. Я уж и так отказывался, и эдак, а все равно усадили, и провел я вечер будто в компании добрых друзей.

— А о чем говорили, если не секрет?

— В основном о медицине. Как мы, доктора, живем, чего не хватает нам для счастья. Очень толковый вышел разговор.

— Повезло вам.

Гуревич пожал плечами:

— Как сказать… Теперь вот грущу зато. Вы уж простите меня, Мария Степановна, что побеспокоил вас.

— Ничего, ничего, – Мура замялась, потому что не знала, как Гуревича зовут, а обращаться по фамилии в такую минуту казалось неправильным, – мне тоже грустно, и я рада, что вы заглянули.

— Спасибо, – Гуревич прошелся по кабинету, увидел лежащий на столе листок с ее конями и снова улыбнулся легко и тихо. Мура покраснела.

— Страшная потеря, – сказала она просто лишь бы что-нибудь сказать, – для города, для всего народа, для партии.

Гуревич взглянул удивленно, будто спрашивал себя «А зачем я сюда зашел?», и сразу отвернулся к окну.

— Ну об этом потом, после похорон… – сказала Мура, встала рядом с ним и тоже уставилась в темное зеркало окна.