Книга Новая сестра, страница 75 – Мария Воронова

Стенбок, казалось, ничуть не страдал от одиночества и своего скверного характера, и Катя, разумеется, ни капельки не была в него влюблена, но приятно было думать, что у него есть ее платок, и, может быть, повязывая целительную шерсть вокруг талии, Александр Николаевич немножко вспоминает о ней. Без всякой пошлости или романтики, а просто, что есть такая сестричка, благодаря которой ему сделалось чуть-чуть легче.

«Или я тут себе воображаю, – улыбнулась Катя, – а он сейчас держит в руках платок и удивляется: интересно, откуда у меня этот предмет гардероба? У кого я его взял? Тата права, надо мне знать свое место. Сколько таких сестер прошло перед глазами Стенбока, наивно думать, что я какая-то особенная в этой веренице. Как все, как все… Воинов намекал, что Стенбок по его просьбе ходатайствовал за меня в отделе кадров. Константин Георгиевич в академии далеко не последний человек, но и я тоже нежелательный элемент будь здоров какой. Одного авторитета Константина Георгиевича мало, пришлось тяжелую артиллерию привлечь. Другой бы начальник побоялся связываться с вычищенной дворянкой, а Стенбок рискнул. Ну и что, что не ради меня, а все равно рискнул. И, наверное, лучший способ отблагодарить его – это не навязываться со своей благодарностью, не воображать себе, будто я какая-то особенная и сумею растопить лед в его душе. Я не особенная, а он не хочет, чтобы его топили. Наверное, раз столько лет живет таким, как есть, значит, все ему в себе нравится. Он просто улыбнулся мне из вежливости, а тайный смысл вложила в эту улыбку я».

Тут дорогу ей перебежала черная кошка, поджарая, с лоснящейся в свете фонаря шерстью, и не потрусила дальше по своим кошачьим делам, а обернулась и злорадно сверкнула в темноте изумрудными глазами. Судя по хитрой мордочке, она специально ждала Катю, чтобы промчаться у нее под носом.

Катя машинально хотела плюнуть через левое плечо, но не стала. Кошка будто не пророчила беду, а предупреждала об опасности, и было бы неразумно просто так отмахиваться от ее сигналов.

Поразмыслив немного, Катя достала кусочек сала из бутербродов, которые Тата дала ей с собой в дорогу, и бросила кошке. Та чинно принялась за еду, а Катя продолжила свой путь.

«Нет, в самом деле гордыня раньше меня родилась, – весело думалось ей, – Стенбок меня в микроскоп не видит, а я волнуюсь, как он влюбится и будет страдать. Просто потому, что один раз он посмотрел на меня как человек, а не как Медуза горгона. Давно пора выкинуть из головы весь этот детский романтизм, хотя бы потому, что любовь – это фантазия, а страдания – реальность».

Тут кто-то окликнул ее по имени, от неожиданности Катя поскользнулась, зашаталась в своей негибкой амуниции, и, наверное, упала бы, если бы ее не подхватила под локоть чья-то сильная рука.

Прикосновение обожгло сквозь все слои одежды еще до того, как она узнала Владика.

— Катя, – повторил он тихо.

Она вырвала руку:

— Доброе утро и всего хорошего.

— Катя, Катя, подожди, – он пошел с ней рядом, – я так давно хотел поговорить с тобой…

— Зачем?

Владик пожал плечами.

— По-моему, между нами не осталось никаких спорных вопросов, – отчеканила Катя.

Она давно репетировала эту фразу. В первые дни после собрания находила горькое и ненадежное утешение, представляя, как Владик будет умолять о прощении, а она останется тверда и непреклонна. Правда, она никогда не думала, что картины эти шагнут из воображения в реальность.