Книга Новая сестра, страница 95 – Мария Воронова

Папа стал деятельным членом революционного кружка, и вскоре после организации стачки его уволили, несмотря на то, что он был токарем высокой квалификации. Отец был признан неблагонадежным, и на хорошую высокооплачиваемую работу его больше не брали. Семья перебралась в маленькую комнату в полуподвальном помещении, мать вынуждена была выйти на службу, а про гимназию забыли сразу.

Мать пошла служить в академию кастеляншей, а папа перебивался случайными заработками, и, вот странность, чем хуже шли его дела, тем самозабвеннее он погружался в революционную работу. У него появились новые знакомые, студенты, настоящие и исключенные, какие-то люди интеллигентного вида, коротко стриженные женщины, при виде которых мать так красноречиво поджимала губы, что даже малолетней Муре становилось все ясно.

Иногда, особенно если дома было нечего есть, папа брал ее с собой на сходки. Голодная Мура ела баранки, дышала папиросным дымом и отчаянно скучала от страстных речей, которые тут назывались диспутами и были так непохожи на папины рассказы о светлом будущем. О чем тут спорить, недоумевала Мура, когда свергнем эксплуататоров и буржуев, все образуется само собой. Чего еще придумывать?

На такой сходке она услышала слово «большевик», и оно сразу показалось таким родным, правильным и уютным… В него хотелось влюбиться и взять себе, как кота, оно даже урчало, как кот. Мура была очень рада узнать, что папа – большевик, и она поклялась, что, когда вырастет, тоже станет большевиком.

Мать она не то чтобы не любила, нет. Скорее боялась стать такой же усталой и угрюмой, как она, поэтому сторонилась, а у матери просто не было сил добиваться любви дочери.

Наверное, в детстве Мура ее немножко презирала, совсем чуть-чуть, даже не презирала, а посмеивалась вместе с папой, что «мама у нас ограниченная, не видит дальше собственного носа», между тем как мама от тяжелого труда и нищеты в принципе света белого не видела.

Лишь став взрослой, смогла Мура оценить силу маминой любви, тихой, через не могу, сквозь стиснутые зубы, и от этого еще более великой. Никогда мать не роптала, не скандалила, не унижала отца, хоть бывали месяцы, когда только она несла копейку в дом. Может быть, наедине, шепотом, и упрекала мужа, но при Муре – никогда. Ни разу не позволила ей усомниться в том, что отец самый добрый, самый лучший. В самые скудные дни Мура была накормлена и выглядела аккуратно. Что-то Мура делала по хозяйству, но не сильно переутомлялась на этой ниве. О гимназии после папиного увольнения с Путиловского завода речь больше не шла, денег на учебу не было, да и не приняли бы дочку неблагонадежного, и Мура пошла в четырехлетку. В отличие от других родителей, мама не считала ее учебу пустым баловством, наоборот, делала все, чтобы дочь хорошо успевала и ее взяли учиться дальше. Мама дала ей самый полезный совет в жизни. Когда Мура повзрослела, мама сказала в своей хмурой манере: «Запомни, дочка, пока ты не выйдешь замуж, твое тело принадлежит только тебе. Никому ничего не позволяй до свадьбы. Если любит, то женится, а нет – так и нечего, ибо дашь одному – дашь всем, и сама не заметишь, как по рукам пойдешь».

Мура тогда посмеялась про себя над этой патриархальной отсталостью, но расставаться с невинностью не торопилась. А потом, когда она, подхваченная ветром революции, уже служила в Красной армии, только тот мамин совет ее и спас. Она была влюблена в командира со всей силой первой любви, и он совсем не возражал ответить на ее чувства, но жениться не спешил, ведь брак – это буржуазные предрассудки, и зачем им венчаться в церкви, раз оба атеисты. Объявят товарищам, что они муж и жена, да и довольно. Мура была с ним полностью согласна, в самом деле, бумажка, формальность, какая ерунда, но не смогла переступить через мамину заповедь. Командира скоро убили, и когда Мура справилась с первым горем, до нее дошло, какой участи она избежала благодаря маминому совету. Не пощадили бы ее тогда, даром что боевой товарищ. Только девичья стойкость уберегла.