Книга Вечно ты, страница 123 – Мария Воронова

— Мам, ну что ты говоришь…

— Все напоказ, все силы брошены, чтобы превратить родного ребенка в послушную марионетку, исполняющую свою партию в спектакле под названием «идеальная семья». И в кругу благородных людей это называлось правильным воспитанием, – мама невесело засмеялась, – прости, Людочка, я просто не знала, что бывает по-другому. Что думать нужно не о том, кто с кем спал, а что ты ждешь с войны любимого человека.

— Да все в порядке, мама. Если ты на меня больше не сердишься, то все позади, – сказала Люда.

Но мама будто ее не слушала:

— Но это и не с бабушки началось… Ты помнишь, что она дала тебе пощечину перед уходом?

Люда кивнула.

— Ты, верно, не поняла за что. Ты не знаешь, но ей пришлось вот так отречься от моего отца. Я была маленькая совсем, почти ничего не помню, только тоску, папиросный дым и бесконечные разговоры. Поверь, нелегко ей это далось, просто не было другого выхода. Иначе ее бы тоже посадили, а меня забрали в детский дом, так что она не себя, а меня спасала, но, видно, что-то важное в себе ей пришлось для этого сломить. Страх тогда был, Людочка, а в страхе настоящая любовь не рождается.

— Я не знала.

— Не вини ее. Отца все равно расстреляли, она ничем не могла ему помочь. А так что, ее бы в лагере уморили, меня в детском доме, и ты никогда бы не родилась.

Мама крепко притянула Люду к себе.

— Никто не виноват, Людочка, но я горжусь тобой, что ты сумела порвать эту цепь страха. Ты смелая, стойкая и родишь прекрасного ребенка.

Люда отпрянула:

— Ты знаешь? Откуда?

— Я плохая мать, но такие вещи все же чувствую, – мама с улыбкой погладила ее по голове, – все будет хорошо. Мы с отцом поможем.

* * *

Только я собираю волю в кулак и сажусь писать истории, как внезапный телефонный звонок отрывает меня от этого интереснейшего занятия. Беру трубку, так и не сообразив, Ищенко – это тот, что в пятой палате справа у окна или слева. Придется возвращаться, проводить рекогносцировку на местности.

Регина Владимировна просит зайти. Радостно бросив ручку, я выбегаю из кабинета. Иду к начальнице, значит, по работе.

Она сидит за столом с суровым видом, будто принимает экзамен:

— Ну-с, Татьяна Ивановна, – произносит строго, – если хотите пообщаться с вашим любимцем Корниенко, поторопитесь.

— Что с ним? Переводят?

— Нет. Я его выписала.

— Как выписали?

— Шариковой ручкой. Так что, если имеете что-нибудь ему сказать, идите сейчас, пока он собирает вещи. Что-то мне подсказывает, что он вряд ли по доброй воле зайдет к нам в гости.

— Но как у вас это получилось?

— Да я что-то подумала, как Раскольников, тварь я дрожащая или право имею? Поймала за мягкое место Мишку Койфмана, он мне с огромным удовольствием консультацию написал, что признаков психического заболевания не наблюдает. Оказывается, он там практически родственник со стороны девушки. Ну а дальше я засела за эпикриз, что за время наблюдения пациент тыры-пыры, ну да что я вам рассказываю, сами таких бумажек накатали миллион.

— А это законно?

— Слово советского врача – закон, так что да, – смеется Регина Владимировна, – а если серьезно, то у нас в истории ни одной судебной бумажки. Ни единой. Если бы хоть решение суда о назначении принудительного лечения имелось, было бы сложнее, но по документам получается, будто Корниенко добровольно лег. Плохо себя почувствовал, обратился за помощью, мы его поставили на ноги, понаблюдали на предмет психического расстройства, не нашли да и отпустили восвояси.