Книга Развод в 35. Я больше не твоя, страница 129 – Валери Овчинникова

Я не хочу.

Даже если внутри все просит ударить обратно.

— Мы с папой сами не справились с нашим браком, — говорю медленно. — Это взрослые отношения. В них было много ошибок. Папа сделал мне больно. Очень. Я тоже, наверное, не всегда была такой, какой могла бы быть, потому что уставала, злилась, молчала, терпела, когда надо было говорить. Но это все не имеет отношения к тебе и Соне. И никто не должен писать тебе такие сообщения.

Даня хмурится.

— А ты пользовалась папиными деньгами?

Вот за это Кристину хочется придушить особенно спокойно.

Не в истерике. Не с криком. А так, по-взрослому, с предварительной записью к участковому.

— Нет, — отвечаю я. — Папа зарабатывал. Я занималась домом и вами. Это тоже работа, просто за нее не платят зарплату. Понимаешь?

Он молчит.

— Еда, одежда, школа, сад, врачи, кружки, уроки, чистые футболки, лекарства, кашель ночью, твои поделки, Сонины колготки, папины рубашки, продукты, дни рождения, подарки учителям, очередь в поликлинике — это все была моя часть. Папа приносил деньги. Я делала так, чтобы дом жил. Это не называется пользоваться. Это называется семья. По крайней мере, должно было называться.

Мама встает и уходит к плите. Не потому что там что-то нужно. Просто ей тоже нужно куда-то деть руки.

Даня долго смотрит в пол.

— А папа правда был несчастен?

Я закрываю глаза на секунду.

На этот вопрос у меня нет нормального ответа. Потому что, возможно, был. Возможно, нет. Возможно, Максим сам не знает. Иногда мужчина живет в семье, ест ужин, носит выглаженные рубашки, получает детей, чистую квартиру, заботу, а потом внезапно решает, что был несчастен. Очень удобно. Особенно если рядом появилась женщина, с которой пока нет быта, температуры у детей, счетов, родительских собраний и поломанной стиральной машины.

— Я не могу отвечать за папины чувства, — говорю я. — Это он должен говорить сам. Но если взрослый человек несчастен, он должен говорить об этом со взрослым. Не писать потом ребенку, что во всем виновата мама.

— Это не папа написал.

— Знаю.

— Но она откуда знает?

Хороший вопрос.

Очень взрослый.

Слишком взрослый.

— Потому что папа говорил с ней о нас, — отвечаю честно. — Или она решила, что знает. И то, и другое неправильно, когда речь о тебе и Соне.

Соня приходит из комнаты с зайцем под мышкой.

— Тетя Кристина плохая?

Я смотрю на дочь. Пять лет. Платье в цветочек, волосы растрепались, заяц зажат так крепко, что у него, будь он живым, уже случился бы семейный кризис кровообращения.

— Тетя Кристина сделала плохой поступок, — говорю я.

— А сама плохая?

Вот детям нужна ясность. Хороший, плохой, наш, чужой, можно, нельзя. Взрослые любят усложнять, а дети хотят знать, где опасно.

— Для вас она чужая, — говорю я. — И она не имеет права писать Дане или тебе без моего согласия.

Соня кивает, словно это понятно. Чужая — значит, не пускать. Хорошее простое правило. Иногда нам, взрослым, тоже не мешало бы им пользоваться.

Я встаю. Ноги слегка ватные, но голова работает. И это уже плюс.

— Даня, дай мне телефон. Я сделаю скриншоты, отправлю юристу, потом этот номер заблокируем. Если еще кто-то напишет — сразу мне или бабушке. Не отвечать. Ничего не объяснять. Не спорить.

— Я и не хотел, — тихо говорит он.

— Знаю.

И в этот момент мне становится особенно больно. Он не хотел отвечать не потому, что ему все равно. А потому, что испугался. Ребенок испугался чужих слов и принес телефон взрослым. Правильно сделал. Но сам факт, что ему пришлось это делать, уже мерзость.