Книга Развод в 35. Я больше не твоя, страница 73 – Валери Овчинникова

— Только если оценщик идиот.

Я резко посмотрела на него.

И вот теперь он действительно почти улыбнулся.

— Идите, Кравцова. Вы завтра нужны мне в рабочем состоянии.

— Рабочее состояние у меня сейчас как у принтера без картриджа.

— Значит, заправьте.

— Чем?

— Сном. Едой. Упрямством. На выбор.

На этот раз я улыбнулась по-настоящему.

Маленько. Устало. Но по-настоящему.

— Упрямство есть.

— Я заметил.

Он сел в машину и уехал только после того, как я вошла во двор и мама закрыла за мной дверь дома. Я слышала, как машина отъехала, уже стоя в прихожей. Сняла туфли и вдруг поняла, что ноги болят так, будто я весь день бегала марафон, а не сидела за компьютером и периодически пыталась не умереть.

Соня сидела на кухне у мамы на коленях.

Лицо у нее было заплаканное. Рядом стояла чашка с чаем, тарелка с пирогом и заяц. Заяц выглядел так, будто тоже пережил тяжелый вечер и теперь требовал отпуск.

Даня стоял у окна.

Очень серьезный.

— Она ушла? — спросил он.

— Ушла, — сказала я.

— И не придет?

Я присела возле него.

— Без моего разрешения — нет.

— А если папа приведет?

Я сглотнула.

— Тогда мы будем решать. Но вы не обязаны с ней общаться, если не хотите.

Даня кивнул. Потом сказал:

— Папа дурак.

— Даня.

— Что? Это семейные обстоятельства. Можно.

Мама отвернулась к плите. Плечи у нее подозрительно дернулись.

Я хотела строго объяснить, что так нельзя говорить об отце. Правда хотела. Правильная мать должна сказать: «Папа не дурак, он просто совершил ошибку». Но правильная мать сегодня где-то задержалась. Видимо, в офисе вместе с остатками моей выдержки.

— Иногда взрослые ведут себя глупо, — сказала я наконец.

— Очень глупо, — уточнил Даня.

— Да. Очень.

Соня протянула ко мне руки.

Я взяла ее на колени, хотя она уже тяжелая, и обняла. Она уткнулась мне в шею и прошептала:

— Мам, у папы будет новый ребенок?

Я закрыла глаза.

Вот он. Второй разрез. Глубже первого.

Мама смотрела на меня. Даня тоже.

Я могла соврать. Сказать, что не знаю. Что это взрослые разговоры. Что рано говорить. Но дети слышали. Соня видела. Даня не маленький. И если я начну врать, чем я лучше тех взрослых, которые уже наврали им достаточно?

— Возможно, — сказала я осторожно. — Я пока не знаю точно. Но даже если будет, это не значит, что папа перестанет быть вашим папой.

— А если перестанет? — спросил Даня.

Вопрос был тихий.

Очень.

И я вдруг поняла, что его злость — это не только злость. Это страх. Тот самый детский страх, который он прячет за взрослыми фразами. Что папа выберет новую тетю, нового ребенка, новую семью. Что они с Соней останутся как старые игрушки, которые убрали в коробку, потому что появились новые.

Я обняла Соню крепче и свободной рукой подозвала Даню. Он подошел не сразу. Потом всё-таки сел рядом, и я обняла его тоже. Неловко, неудобно, с зажатой между нами чашкой, зайцем и пирогом. Но, кажется, нам всем это было нужно.

— Я не могу отвечать за папу, — сказала я. — Но я могу отвечать за себя. Я вас не оставлю. Никогда. Ни из-за кого. Ни из-за новой работы, ни из-за развода, ни из-за взрослых ошибок. Вы мои дети. Это не меняется.

Соня всхлипнула.

Даня молчал.

Мама тихо поставила перед нами тарелку с кусочками пирога.

— Ешьте, — сказала она. — Разговоры разговорами, а сахар детям после стресса нужен.