Книга Развод в 35. Я больше не твоя, страница 76 – Валери Овчинникова

— Максим, — сказала я медленно. — Ты не знал?

— Что она сказала?

— Она сказала, что беременна.

В трубке стало так тихо, что я услышала, как за окном проехала машина и где-то в доме скрипнула старая батарея.

Мама прикрыла глаза.

А я сидела и ждала.

Зачем? Не знаю. Наверное, хотела услышать хоть одну честную реакцию от мужчины, с которым прожила десять лет. Хоть сейчас. Хоть здесь. Не для себя даже. Просто чтобы понять, что он вообще способен на правду без предварительной обработки.

— Это невозможно, — сказал он.

Я моргнула.

Вот уж что угодно ожидала, но не это.

— Почему?

— Потому что… — он оборвал себя.

Ага.

Потому что что? Потому что предохранялся? Потому что говорил ей, что не время? Потому что не планировал? Потому что в его прекрасной схеме Кристина должна была быть легкостью, я — домом, дети — рычагом давления, а беременность не вписывалась в таблицу?

— Потому что? — повторила я.

— Не твое дело.

Вот.

Вернулся.

Минута честного шока закончилась, Максим снова надел привычную броню. Не твое дело. Очень удобно. Когда любовница приходит к моим детям и говорит о новом брате или сестре — мое. Когда выясняется, что он сам не знал, — уже не мое. Границы у Максима всегда появлялись там, где ему было выгодно.

— Конечно, — сказала я. — Не мое. Только, пожалуйста, объясни это Кристине. Она почему-то решила, что это мое настолько, что приехала с подарками к Соне и Дане.

— Она говорила с детьми?

— Соня ее увидела.

— Черт.

Я горько усмехнулась.

— У тебя богатый словарный запас для кризисов.

— Алина, я не знал, что она поедет.

— Но адрес она откуда-то узнала.

Он замолчал.

— Максим.

— Я мог сказать, где вы живете, — бросил он. — Не думал, что она туда сунется.

— Ты вообще много чего не думал.

— Не начинай.

— Поздно. Всё уже началось.

Он выдохнул в трубку. Сильно. Я почти видела, как он проводит рукой по волосам. Этот жест я знала наизусть. Раньше он мне казался признаком усталости. Теперь — признаком того, что человек просчитывает, как вывернуться.

— Ты сказала детям? — спросил он.

— Соня слышала часть разговора.

— Ты должна была ее увести.

У меня внутри снова поднялась злость.

— Я должна была? Ты серьезно?

— Она ребенок.

— Именно. Поэтому твоя беременная любовница не должна была стоять у калитки с подарочным пакетом.

— Я с ней разберусь.

Вот как интересно. Со мной он «разговаривает», «объясняет», «не позволяет», «предупреждает». С Кристиной — «разберется». Женщины в жизни Максима делились на функции, и каждой полагался свой глагол.

— Разбирайтесь, — сказала я. — Только не через моих детей.

— Ты не будешь говорить им о ребенке.

— Я буду говорить с ними правду, когда это понадобится.

— Не смей.

Я тихо рассмеялась.

— Опять?

— Алина, это не шутки.

— Я знаю. У меня два ребенка сидели сегодня на кухне и спрашивали, останутся ли они папиной семьей. Поверь, я заметила, что это не шутки.

Максим молчал.

И в этом молчании я впервые почувствовала не его власть, не угрозу, не контроль. А растерянность. Плохую, мужскую, злую растерянность человека, который думал, что управляет всеми фигурами на доске, а потом вдруг выяснилось, что одна фигура беременна, другая ушла на работу, дети задают вопросы, а партия вообще давно не шахматная, а пожарная.

— Я приеду, — сказал он.

— Нет.