Книга Прихоть, страница 15 – Асти Брамс

Я развернулся и вышел из кабинета, оставив Игнатова в удушливом вакууме, который возник после сказанных слов. Дверь закрылась за мной с глухим, окончательным стуком. Последнее, что услышал, был сдавленный, нечленораздельный звук – не то хрип, не то сломленный стон, который тут же был поглощен тишиной коридора.

Бой сердца, работающего как отлаженный механизм, стал мощнее, глубже, и с каждым ударом по моим жилам начал растекаться адреналин, подпитывая концентрированное, почти ликующее предвкушение. Я не торопился спускаться. Замедлился в нескольких шагах от кабинета, а мой взгляд, будто ведомый, устремился в темноту левого крыла. Там находиласьеё комната. И выяснил я это способом, выходящим за все существующие рамки дозволенного гостю – одним томным вечером проследив за женой Игнатова.

Они спали раздельно.

Темный огонь, тонизирующий каждый мой нерв, затачивающий каждое чувство до болезненной остроты, все больше захлестывал и наполнял. Лишь в самой глубине, в том отдаленном подвале сознания, куда я редко заглядывал, шевелилось что-то едкое и скользкое. Я ведь только что предложил сделку, достойную работорговца с древнего базара. Жену в счёт долга!

Грубо. Примитивно. По-скотски.

До чего же ты опустился, Кирилл?

Однако внутри не возникло каких-то лютых угрызений или досады. Лишь лёгкая, горькая усмешка в адрес самого себя. Потому что поверх этого цинизма, мощной, неодолимой волной накатывало другое. Желание. То самое, что зародилось как любопытство, а теперь пылало точно лихорадка. Оно оказалось сильнее всех моих правил, сильнее этой жалкой морали, которую я с хладнокровием отринул. Я захотел – и этого оказалось достаточно.

Память начала выдавать обрывки, которые теперь складывались в единую картину. С самого первого ужина в этом доме фальшь была настолько густой, что я мог ей дышать. Захар играл роль радушного хозяина и любящего мужа с натужной старательностью. А его жена… Она была словно живая, дышащая часть декора. Дорогая ваза в идеальной нише. Совершенная в своей красоте, безупречная в каждой детали туалета. Ее улыбки были вовремя, ее движения – отточены. Но ваза эта оказалась далеко не пустой. В ее зеленых, слишком внимательных глазах жил ум – острый, неспящий, запертый в клетку условностей. И в них же читалось полное равнодушие к мужчине рядом, чья рука периодически ложилась поверх ее руки с демонстративным жестом обладания.

Между тем покорность девушки была лишена страха. От нее сквозило лишь усталое, высокомерное терпение. Протест Мии был беззвучным, но от этого не менее выразительным. Всего один эпизод раскрыл для меня очень многое: как-то Игнатов, разгоряченный коньяком и своими пустыми планами, неловко опрокинул на себя почти полную чашку кофе. Он вскрикнул, дернулся, лицо исказила гримаса боли и смущение. А она... даже глазом не моргнула. Сидела, откинувшись на спинке стула, и смотрела, как темное пятно расползается по серой ткани дорогих брюк. В глубине взгляда лишь на миг вспыхнуло нечто острое и темное – безжалостное удовлетворение. Но затем снова маска, будто на рефлексе, и движение к салфеткам. Однако я поймал этот миг. И жена Захара навсегда перестала быть просто красивым дополнением к идеальной картинке. Она – стала загадкой. Сложной, многослойной и потому невероятно притягательной.