Книга Лавандовая аптека в Париже, страница 112 – Нина Георге

— О мсье, здесь только одна кровать.

— Я буду спать снаружи, — быстро произнес Макс.

Голубятня была маленькой и удивительно красивой. Из большого, чуть ли не во всю стену, окна открывался роскошный вид на плато Валансоль. Строение окружали огромный фруктовый и лавандовый сад, усыпанная галькой терраса и широкая стена из природного камня, казавшаяся остатками древнего замка.

Рядом с голубятней весело лопотал маленький фонтан. В нем можно было охлаждать вино, сидя рядом на стене, беспечно болтая ногами и любуясь долиной с ее фруктовыми садами, полями и виноградниками, и взгляд улетал так далеко, что появлялось ощущение нереальности мира. Тот, кто устроил здесь этот фонтан и сложил эту стену, явно обладал ярко выраженным чувством перспективы.

Макс запрыгнул на стену и, прикрыв глаза рукой, как козырьком, посмотрел на равнину. Если прислушаться, можно было различить далекий шум трактора, а если присмотреться, то и увидеть сам трактор, ползавший в облачке пыли слева направо и назад.

Вокруг террасы тоже пестрели лавандовые кусты, розы и фруктовые деревья. Под огромным тентом стояли два кресла с удобными подушками и столик с мозаичной столешницей.

Туда мадам Бонне и принесла новым гостям две пузатые бутылочки холодной оранжины и в качестве «приветственного коктейля» бутылку охлажденного светло-золотистого вина.

— Это наше местное вино «Люк Бассе», — болтала Бонне. — Виноградники были посажены в семнадцатом веке. Сама усадьба тут недалеко, по ту сторону дороги D-36, минут пятнадцать пешком. «Манон-семнадцать» в этом году даже получило золотую медаль. — Что?.. Манон?.. — с изумлением произнес Эгаре.

Макс не растерялся и, чтобы отвлечь смущенную хозяйку, стал горячо благодарить ее за гостеприимство.

Потом, когда Брижит Бонне удалилась, обрывая по пути засохшие листья на своих роскошных цветочных грядках, принялся изучать этикетку на бутылке. Над надписью «Манон» был помещен тонкий рисунок, выполненный тушью: женское лицо в обрамлении вьющихся волос, полуулыбка, выразительный взгляд больших глаз, устремленных на зрителя.

— Это твоя Манон?

Жан сначала кивнул. Потом отрицательно покачал головой.

Нет, конечно, это была не она. И уж тем более не его Манон.

Его Манон умерла и была жива и красива лишь в его снах и воспоминаниях.

И вот она вдруг — без предупреждения — воззрилась на него с винной этикетки.

Он взял бутылку в руки. Нежно провел пальцем по лицу Манон. По ее волосам. По ее щеке. По подбородку. По губам. По шее. Все это он когда-то целовал… Только теперь пришла дрожь.

Начавшись в коленях, она росла, ширилась, обожгла легким ознобом живот и грудь, охватила руки и, наконец, поднялась к лицу; у него затряслись губы и веки.

Сейчас подскочит давление.

— Она любила характерный звук, который издают абрикосы, когда их срываешь прямо с дерева, — едва слышно произнес он бесцветным голосом. — Нужно взять плод тремя пальцами и легонько повернуть его, и он отрывается с тихим щелчком — кнак… Ее кошку звали Мяу. Мяу спала зимой у нее на голове, как шляпа. Она говорила, что унаследовала от отца пальцы ног — «с талией». Манон очень любила своего отца. А еще она любила блины с сыром банон и лавандовым медом… Она во сне иногда смеялась, Макс… Она была замужем за Люком, а я был всего лишь любовник… Люк Бассе, винодел…