Книга Лавандовая аптека в Париже, страница 113 – Нина Георге

Жан поднял голову и дрожащей рукой поставил бутылку на стол.

Он с удовольствием разбил бы ее о стенку, если бы не иррациональное опасение, что осколки поранят лицо Манон.

Жан почувствовал, что больше не в силах выносить эту пытку. Не в силах выносить себя самого! Он находился в одном из самых прекрасных мест на земле. С другом, который стал ему сыном и наперсником. Он сжег все мосты и отправился на юг сквозь боль и слезы.

Чтобы в конце концов убедиться, что все еще не готов.

Мысленно он все еще стоял в коридоре своей квартиры, перед книжной стеной, которой сам себя замуровал.

Неужели он и вправду думал, что достаточно приехать сюда — и ситуация чудесным образом разрешится сама собой? Что можно оставить свою боль на реках и каналах, получить за невыплаканные слезы отпущение грехов от умершей женщины? Что проделанного им пути достаточно, чтобы заслужить освобождение?

Да, он и вправду так думал.

Но все оказалось не так просто.

Так просто никогда и ничего не бывает.

Он сердито повернул бутылку так, чтобы не видеть этикетки. Манон не должна на него так смотреть. Нет. Так он не может с ней встретиться. Таким живым истуканом с ослепшим, бесприютным сердцем, которое бродит в потемках, замирая от страха, что вновь кого-нибудь полюбит и потеряет.

Макс взял его за руку, и он крепко сжал его ладонь. Очень крепко.

Шелковый воздух юга реял сквозь салон машины. Жан открыл все окна старенького «Рено-5». Его подарил ему Жерар Бонне, муж Брижит. Машину, взятую напрокат, они сдали в Апте.

Правая дверца этой «лохматки» была синей, левая — красной, все остальное — ржаво-бежевым. Он поехал через Боньё в Лурмарен, потом через Пертюи в Экс.

А оттуда кратчайшим путем — на юг, к морю.

Внизу, впереди, гордо раскинулся на берегах своей бухты Марсель, нежась в предсумрачном сиянии и томно дыша. Большой портовый город, в котором слились в жарких объятиях — что не мешало им бороться друг с другом — Африка, Европа и Азия.

За Витрольскими горами Жан поехал вниз по А-7.

Справа — белые дома города. Слева — синева неба и моря. Потрясающий вид.

Море…

Как оно сверкает!

— Здравствуй, море… — прошептал Жан Эгаре.

Оно притягивало его, как гигантский магнит. Оно словно выстрелило оттуда, снизу, из гарпунной пушки и, вонзив ему в сердце гарпун, тащило его к себе, наматывая трос на мощную лебедку.

Вода. Небо. Белизна легких облачков на голубом — вверху, белизна бурунов у форштевней на голубом — внизу.

Да! Туда, в эту двуединую синеву! Вдоль отвесного берега. И дальше, дальше, дальше! Пока не придет избавление от этой дрожи, все еще мучившей его изнутри. Что это было? Расставание с «Лулу»? Расставание с надеждой на то, что все уже позади?

Жан Эгаре хотел ехать до тех пор, пока не почувствует себя в безопасности. Он хотел найти такое место, где бы он мог уединиться, как раненый зверь.

Исцелиться. Я должен исцелиться.

Уезжая из Парижа, он этого не знал.

Чтобы отогнать от себя мысли о том, чего он еще не знал, Эгаре включил радиоприемник.

— «…и если вы захотите рассказать радиослушателям департамента Вар о каком-то событии в вашей жизни, которое определило вашу судьбу, которое сделало вас тем, кем вы и остаетесь по сей день, — звоните нам по телефону…»

Дикторша приветливым, шоколадным голосом продиктовала номер и включила музыку. Медленную вещь. Напоминающую тихий прибой. Легкие, меланхолические вздохи электрогитары, сопровождаемые полушепотом ударных.