Книга Души моей палач, страница 63 – Ульяна Соболева

— Жалеешь?

— О чём?

— Что не дала мне убить Шасиня. Что я публично признал... чувства.

Она думает, глядя на цин.

— Нет. Не жалею. — Поворачивается ко мне. — А ты?

Жалею ли?

О том, что показал двору свою уязвимость? О том, что дядя теперь точно знает, как меня ранить?

Должен жалеть.

Но...

— Нет, — говорю честно. — Не жалею. Странно, правда? Всю жизнь прятал чувства, боялся слабости. А теперь выставил всё напоказ и чувствую... облегчение.

— Это потому что ложь — тяжёлая ноша. А правда, даже опасная, освобождает.

Мудрая женщина. Моя мудрая женщина.

— Сыграешь? — спрашивает она, кивая на цин.

— Хочешь послушать?

— Хочу, чтобы ты выпустил то, что внутри. — Касается моей груди над сердцем. — Чувствую через связь. Ты бушуешь там, как шторм.

Видит насквозь.

— Хорошо. — Поворачиваюсь к инструменту. — Но предупреждаю — будет мрачно.

— Ты всегда мрачен. — Усмехается. — Играй.

Руки ложатся на струны. Глубокий вдох. Выдох. Погружение в себя.

И начинаю.

Первые ноты рождаются из самой тёмной части души. Низкие, резонирующие, как удары похоронного колокола. Мелодия течёт медленно, болезненно, словно кровь из свежей раны.

Это моё детство.

Моя мать, умирающая от яда.

Мой отец, обвиняющий меня в её смерти.

Пальцы скользят по струнам, извлекая звуки, которые режут воздух острее ножей. Нет гармонии. Только диссонанс, хаос, боль.

Это моя юность.

Годы обучения быть жестоким.

Первые убийства, совершённые по приказу.

Кровь на руках, которая не смывается.

Мелодия темнеет, опускается в самые низкие регистры цина. Звуки больше похожи на рычание раненого зверя, чем на музыку.

Это моя анестезия.

Двадцать лет в темноте.

Двадцать лет мёртвым среди живых.

И вдруг — её голос.

Тихий, почти неслышный. Она начинает напевать, не слова — просто звуки, вплетающиеся в мою мелодию.

Сначала я не понимаю, что происходит. Её голос слишком нежен для моей мрачной музыки. Должен звучать неуместно, разрушить настроение.

Но вместо этого он... дополняет.

Как луч света в темноте. Не прогоняющий тьму, а делающий её видимой. Определяющий её границы.

Показывающий, что у тьмы есть конец.

Продолжаю играть, но теперь слушаю её голос. Он обвивается вокруг нот, превращая какофонию в диалог.

Моя боль.

Её понимание.

Моё отчаяние.

Её надежда.

Мой гнев.

Её приятие.

Мелодия начинает меняться. Незаметно, постепенно. Диссонанс смягчается. Низкие ноты поднимаются выше. Хаос обретает структуру.

Это моя встреча с ней.

Первый раз, когда почувствовал прикосновение.

Первый раз, когда её голос пробил глухоту.

Первый раз, когда захотел жить.

Её голос крепнет, становится увереннее. Она больше не просто аккомпанирует — она ведёт диалог на равных.

Она поёт о своей боли.

О смерти в прошлой жизни.

О пробуждении в чужом теле, в чужом мире.

О страхе и одиночестве.

И я отвечаю цином. Мягче теперь, нежнее. Моя музыка обнимает её голос, как я обнимаю её тело.

Мы разговариваем.

Души говорят через звуки.

Правду, которую не высказать словами.

Моя рука тянется к четвёртой струне — струне любви. Касаюсь её, извлекаю долгую, чистую ноту.

Я люблю тебя.

Её голос отвечает высокой, светлой трелью.

Я знаю.

Пятая струна — ненависть. Но когда играю её, звук не злобный. Он грустный.

Я ненавижу, что не могу защитить тебя от всего.

Она поёт минорную мелодию, полную понимания.