Книга И.Н. РО.: Кодекс некроманта, страница 10 – Анна Айдарова

Пиксель открыл глаза, потянулся и сел, приготовившись слушать. Или просто ждать, когда кто-нибудь уронит сыр. С котом никогда не угадаешь.

(Библиотека ЛОГОСа, поздний вечер. Каспар Лихт парит над кафедрой, сложив руки на груди. Леон стоит, опираясь на трость. Милица сидит за столом и готова записать самое интересное или самое нужное, рядом с ней пристроилась Ида, а Пиксель устроился на стопке книг и делает вид, что дремлет.)

Каспар:

— Как сказал многоуважаемый коллега Кант в «Критике практического разума», основным законом чистого практического разума является следующая максима: «Поступай так, чтобы максима твоего поступка могла стать всеобщим законом». Вопрос, который я хотел бы вынести на наше обсуждение: применим ли категорический императив к воскрешению души без её явно выраженного согласия?

Леон:

— Позвольте уточнить, герр Лихт. Вы говорите о воскрешении in absentia — когда душа не может дать согласия? Или о воскрешении вопреки её воле? Это две разные этические ситуации.

Каспар:

— Разумеется, я говорю о первом случае. Воскрешение вопреки воле — это прямое нарушение морального закона, и спорить здесь не о чем. Но когда душа находится в status passivus — неспособности выразить свою волю из-за аффекта, травмы или пребывания в так называемых «глухих слоях» Завесы, — тогда наш долг как носителей практического разума предписывает нам действовать. Вопрос: как именно действовать?

Милица:

— Простите, что перебиваю. В Сербии мы в таких случаях ставим банку с эфирными чернилами. Если чернила вспыхивают зелёным — душа согласна. Если красным — нет. Это не подходит?

Каспар (с лёгким раздражением):

— Фройляйн Милица, ваш эмпирический метод — это прекрасный пример апостериорного суждения, но он не решает вопроса о необходимости морального закона. Кант спрашивал не о том, как узнать волю души, а о том, какова природа долга по отношению к душе, которая не может себя выразить. Эмпирический индикатор — это всего лишь феномен, за которым стоит ноуменальная реальность свободы. Или вы полагаете, что цвет чернил способен заместить трансцендентальный акт свободного выбора?

Милица (помолчав):

— Я полагаю, что если душа не может говорить, надо искать другие способы её услышать. Не только чернила. Температуру, эфирный фон, образы, которые она проецирует. И это не философия, это практика.

Каспар:

— Однако практика без теории слепа, фройляйн Милица. Именно поэтому я и предлагаю рассмотреть вопрос с позиции рефлектирующей способности суждения. Леон, вы хотели возразить?

Леон (опирается на трость сильнее, его голос звучит спокойно, но с лёгкой насмешкой):

— Как сказал многоуважаемый коллега Каспар, Кант учил нас, что человек — цель, а не средство. Применяя эту максиму к душе, мы обязаны признать её субъектность даже в состоянии status passivus. Следовательно, наш долг — не «действовать за неё», а создать условия для проявления её автономии. Ваш категорический императив в чистом виде требует от нас не воскрешать, а ожидать, пока душа не сможет дать согласие сама. Даже если это ожидание продлится вечность.

Каспар (оживляется):

— Но позвольте! Ожидание in infinitum есть отказ от действия, что само по себе является действием — а именно, выбором пассивности. Кант не предписывает нам бесконечно откладывать моральный поступок. Если душа не может проявить свою волю, то наше бездействие равносильно признанию её не-субъектом, что противоречит принципу человеческого достоинства.