Книга И.Н. РО.: Кодекс некроманта, страница 12 – Анна Айдарова

Пиксель открывает оба глаза, чихает ещё раз, и чернильница вспыхивает зелёным, а затем красным, а затем снова зелёным.

Ида:

— Кажется, он не может определиться.

Каспар (бормочет):

— Наша дискуссия — тоже в тупике.

Он замолкает. Тишина в библиотеке становится плотной, почти осязаемой. Леон смотрит на Милицу, Милица — на Леона. Ида гладит Пикселя. Кот мурлычет.

Каспар (наконец):

— Мы не пришли к согласию. Но, возможно, согласие и не требуется. Важно, что мы обозначили границы проблемы. Завтра я запишу этот диспут в свой трактат. А сейчас — всем спать.

Он исчезает, оставив после себя запах старого пергамента и холодного воска.

— Ну, — говорит Ида, поднимаясь, — как вам? Я ничего не поняла, но было красиво.

— Фройляйн Милица, мы так и не поговорили толком о вашей диссертации. Оставьте мне текст, я посмотрю и завтра вечером мы обязательно поговорим, — Леон направляется к двери. Удар-пауза-удар. Звук трости раздается несколько медленнее, чем утром.

— Спасибо, герр профессор, — говорит Милица. — Я занесу папку на кафедру.

Леон кивает, не оборачиваясь.

Пиксель чихает в последний раз и залезает в сферу.

Книга пишется в рамках литмоба «Некроманты учатся»

Следите за нашей подборкой и читайте другие наши истории.

На следующее утро Милица проснулась с ощущением, что вчерашний вечер был сном. Диспут в библиотеке, тёмные глаза Леона, когда он говорил о молчании, Каспар, бормочущий про Канта, и рыжий кот, чихающий в чернильницу. Всё это казалось неправдой. Но боль в левом плече — она зацепилась за косяк, когда выходила из библиотеки — была настоящей, и это успокаивало. Боль не врёт.

Она оделась быстрее обычного, застегнула мантию на все пуговицы и вышла в коридор. В академии пахло утренним кофе, жареным хлебом и, как всегда, чем-то сладковатым — то ли консервантами из библиотеки, то ли призраками, которые всю ночь бродили по пустым аудиториям.

В столовой было шумно. Студенты с факультета кадаврики сидели за дальним столом и спорили о лучшем способе консервации пальцев. Скелетоники молчали — впрочем, они всегда молчали, потому что их декан считал, что разговоры мешают работе. Милица взяла поднос с кашей (той самой, которая иногда философствует) и села у окна, откуда был виден внутренний двор.

Ида ворвалась в помещение и тут же подсела к подруге, держа сферу с Пикселем на коленях.

— Ты видела Лаврентия? — спросила она, кивая в сторону угла, где за отдельным столиком восседал сын банкира в компании двух таких же богатых студентов. — Он сегодня получил зачёт по этике. Хотя я собственными ушами слышала, как он вчера спорил с лектором, что Кант — это «какой-то немец, который ничего не понимает в жизни».

— Уши могут ошибаться, — сказала Милица безучастно. Этот разговор начинал напоминать ей вчерашнее утро. И в чем-то она вдруг начала понимать Леона.

— Мои уши не ошибаются. Я, когда хочу, слышу, как в подвале призраки перешёптываются. Это труднее, чем подслушивать студентов.

Пиксель высунул лапу из сферы и попытался стащить кусочек хлеба с тарелки Милицы.

— Убери его, — устало сказала Милица.

— Он не ест, он просто изучает. Экспериментирует.

— С моим завтраком?

— С природой карманных миров.

Милица не стала спорить. Она поднялась, оставив недоеденную кашу Пикселю (который немедленно открыл маленький портал и утащил тарелку в неизвестном направлении), и пошла к выходу.