Книга Орден Разбитого глаза, страница 330 – Брент Уикс

— Когда вы поняли, что любите моего отца? – внезапно спросил Кип.

Чувствуя, будто у нее содрали повязку с незажившей раны, Каррис слабо переспросила:

— Что?

Он не стал повторять вопрос.

— Это… очень личный вопрос, – сказала Каррис.

— Не особенно.

Ей хотелось закатить ему пощечину за столь наглое, вызывающее поведение, но уже в следующий момент она поняла, что на самом деле ей хочется дать пощечину Дазену – за то, что окружил себя столькими секретами. Теперь, чтобы сохранить секреты этого, вполне возможно, уже мертвого человека, ей тоже придется лгать.

— Это было на балу… на Балу люкслордов. Я танцевала с ним и с его братом. Мне кажется, тогда я его и полюбила.

— То есть вы всегда любили Гэвина? – удивился Кип.

Каррис едва успела заметить ловушку.

— Так… Этот разговор закончен! – поспешно проговорила она.

— Однако после этого вы пытались сбежать с Дазеном. Зачем вам это понадобилось, если вы с самого начала любили Гэвина? Дазен был младшим братом; выходя за него, вы не получали никаких преимуществ. У вас не было никаких причин сбегать с ним – кроме любви.

— Я была молода!

— Я тоже молод. Но я не разрушаю из-за этого мир.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! – вспыхнула Каррис.

— Потому что каждый раз, когда я спрашиваю, мне отвечают ложью и отговорками!

Это лишило ее паруса ветра, хотя отнюдь не успокоило бушевавшую внутри нее бурю. Кип был прав. Он заслуживал правды – но Каррис не могла рассказать ему правду! Он считал своего дядю своим отцом, а отца дядей, ненавидел одного и любил другого, не зная, кто из них кто.

— Кип, – тихо проговорила Каррис, – сколько раз ты рассказывал друзьям о том, что произошло с тобой во время Руского сражения?

— Н-не знаю…

— Прекрасно знаешь.

Некоторое время он молчал, потом сдался:

— Ну, раз или два… когда мы выпивали с ребятами. Некоторые так… восторженно к этому относятся, даже в нашем отряде. В каком-то смысле это кажется… неприличным.

— Я была там рядом с тобой, Кип, и могу подтвердить, что ты не сделал ничего плохого. Фактически в тот день ты вел себя как герой.

Это слово упало между ними, словно съехавший с плеча плащ. Кип не смог его подобрать.

— Мы все вели себя храбро, Кип. Каждый из нас сделал все, что мог, но именно ты переменил ход событий. И теперь не хочешь об этом вспоминать, потому что тот, кто там не был сам, никогда не сможет понять, какой это был ужас – когда этот остров внезапно ожил и принялся нас пожирать; эти мужчины и женщины, превращенные в великанов… и это чувство, когда мы увидели, что сам Призма беспомощен против них. Наш Призма, который может все, что угодно, для которого любая магия проще чем дыхание, – беспомощен! Ты действовал как герой, тебе сопутствовала удача, и это все, что имело значение. Но ты знаешь – как знают все воины, – что тебе запросто могло и не повезти; знаешь, что были и другие, которые показали себя такими же, а то и бо́льшими храбрецами, сделали больше, совершили великие деяния, но из-за того, что им не повезло или просто никто не видел, как они это делали, о них никто не вспомнит.

Кип сглотнул, помолчал.

— Должно быть, это Байя Ниэль проболтался. Об этом даже сложили песню. Песню! Взяли какую-то старую застольную песню и вставили туда мое имя! Меня чуть не вырвало.