Книга Орден Разбитого глаза, страница 381 – Брент Уикс

Кип шагнул вперед и поглядел вдоль прохода, желая узнать его ширину. Проход уходил в бесконечность. Кип отступил обратно на прежнее место, словно надеясь, что там будет безопаснее.

Он сделал глубокий вдох… «Погоди-ка, это что, первый вдох, который я здесь сделал? Вообще-то, если я мертвый, мне, наверное, не обязательно дышать?»

И тем не менее он дышал. Странно, что он совсем не чувствовал страха. Смятение – несомненно. Любопытство – разумеется. Но ни крупинки трусости.

«Ну, может быть, одна крупинка… Если трусость вообще измеряют в крупинках».

Он сделал еще одну попытку выйти в проход. «Ага, он не бесконечный – так просто кажется из-за его ширины». Где-то там, по ту сторону океана, виднелось нечто, что могло быть только стеной, и по другую сторону тоже. Необходимость глядеть в такую даль и осознание необъятности пространства вновь вызвало у него головокружение, поэтому Кип повернулся, чтобы рассмотреть то, что находилось поближе.

Его взгляд встретил взрыв активности, которая, кажется, была вызвана исключительно самим его присутствием как наблюдателя. Ближайшие полки стремительно заполнялись текстами; мысли на всех языках, словно пригоршня дроби, пролетев через пространство эфира, приходили в соприкосновение с реальностью этого времени. Гигантские двойные свитки разворачивались, покрываясь знаками, которые чертили невидимые перья, и украшаясь прихотливыми рисунками; затем они видоизменялись – целые страницы текста ровными рядами, словно солдаты, выбегали из-под печатного станка, разрезались и пришивались к переплету, прежде чем вспорхнуть на свое место на полке; стебли папируса укладывались слоями и расплющивались ударами молотков, в то время как затейливые знаки уже танцевали по выравниваемому листу; глиняные таблички разглаживались до единообразной толщины и едва успевали заполниться крошечными клиновидными углублениями, как их поверхность уже затвердевала, обжигаемая солнцем или огнем гончарной печи; бамбуковые стволы размолачивались в щепу, проклеивались и прошивались. Письменные знаки дождем сыпались на любую подходящую поверхность: тысячи всевозможных видов письма – на камне, коже, дереве, бумаге, других материалах, о которых Кип не имел понятия; слева направо и справа налево, сверху вниз и повсюду одновременно, а также вообще без какого-либо видимого порядка. Некоторые из текстов взлетали на ближайшие к нему полки, но другие – например, клинописные таблички – исчезали в направлении отдаленных шкафов в задних рядах.

Прямо перед собой Кип увидел какие-то каракули, которые возникали сами собой на крышке парты, – точно такие же стояли в лекционных залах Хромерии. Прямо на его глазах выводимые невидимой, явно детской рукой, выпрыгивали корявые буквы:

Стишок даже не успел дождаться своего завершения, как его уже умыкнули на одну из полок. «Эх ты, бедолага!» Кип мог себе представить, как отреагирует магистр Златошип, увидев подобный пасквиль.

«Интересно… Письмена старых стилей, которыми больше никто не пользуется, улетают далеко, а этот стишок, который не мог быть написан раньше последних десяти лет, оказался совсем поблизости. То есть… А что, если в этом месте содержится все, что когда-либо было написано? Каждое слово? И каждое слово добавляется сюда прямо в момент его написания?»