Книга Иллидан: Страж Пандоры, страница 24 – Stonegriffin

Он открыл глаза.

Лицо шаманки было совсем близко — изрезанное морщинами, как кора старого дерева, с глазами, которые блестели в свете маленького костра слишком ярко, слишком проницательно. Она не улыбалась, но и не хмурилась. Её выражение было таким, какое бывает у целителя, осматривающего сложный случай: сосредоточенным, оценивающим, лишённым эмоций.

— Как долго? — спросил он, и его голос прозвучал как скрежет камня по камню.

— Два часа пути от поляны. Ты терял сознание дважды по дороге. Потеря крови значительная, но не смертельная. Рана на плече глубокая — шип прошёл насквозь, задел мышцу, но кость цела. Царапина на боку поверхностная.

Она говорила как воин, докладывающий о потерях после битвы. Иллидан оценил это.

— Я буду в состоянии двигаться?

— Через несколько дней — ходить. Через луну — владеть рукой как прежде, если будешь слушаться и не делать глупостей, — Она наклонилась ближе, и её голос стал ещё тише, — Но сейчас меня беспокоит не твоё тело, дух-воин. Меня беспокоит то, что я видела на поляне.

Он встретил её взгляд прямо, не отводя глаз. — И что же ты видела?

— Я видела существо, которое убило высшего хищника этих лесов голыми руками. Не из страха, не из отчаяния — ты мог отступить, мог оставить добычу, палулукан не стал бы преследовать. Ты убил его потому, что не мог позволить ему забрать то, что ты считал своим, — Она помолчала. — Я видела воина, который сражается не ради выживания, а ради… чего? Гордости? Принципа?

— Ради того, чтобы не быть слабым, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то, чего он не планировал показывать. — Слабость убивает вернее любого хищника.

Цахик долго смотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание — не его лично, но чего-то в нём.

— Я знаю воинов, — сказала она наконец. — Наши охотники, воины других кланов. Они сражаются, когда нужно. Они убивают, чтобы жить. Но в тебе я вижу другое. В тебе я вижу существо, для которого война — не необходимость, а… состояние. Как дыхание. Как биение сердца.

Иллидан не ответил. Ответа не требовалось — она не спрашивала.

— Когда ты лежал без сознания на носилках, — продолжила Цахик, — я положила руку тебе на лоб. Не для того, чтобы проверить жар — для того, чтобы услышать. Твой разум был приоткрыт, как дверь, которую забыли закрыть.

Он напрягся. Его ментальные щиты — техника, которую он оттачивал тысячелетиями — должны были работать даже в бессознательном состоянии.

— Я не смогла войти, — успокоила его Цахик, заметив его реакцию. — Даже в беспамятстве твой разум — крепость. Но сквозь щели… я видела отблески. Образы.

— Какие образы? — его голос стал острым, опасным.

Цахик не отступила, не испугалась. Она просто описала то, что видела, тем же ровным, бесстрастным тоном:

— Огонь. Не обычный — зелёный, как гниющая древесина, но ярче, злее. Он пожирал небо. Существа с рогами и крыльями, похожие на самые страшные кошмары детей, но огромные, реальные. Лёд — бесконечный, мёртвый, под небом без звёзд. И фигура на троне из этого льда, с мечом, который пел песню смерти…

Она замолчала. Иллидан не двигался, не дышал.

— Я не знаю, что это было, — сказала Цахик. — Сны? Воспоминания? Видения того, что будет? Но я знаю одно: это не принадлежит нашему миру. Этого не было в памяти Тире'тана, которого я знала с рождения. Это принадлежит тебе. Чем бы ты ни был.