Книга Иллидан: Страж Пандоры, страница 32 – Stonegriffin

И ещё один — здоровяк по имени Тсе'ло, простодушный силач, которого большинство считало туповатым. Он сидел чуть в стороне от всех групп, жевал огромный кусок мяса и смотрел на Иллидана с тем выражением, с каким ребёнок смотрит на фокусника: чистое, незамутнённое восхищение.

И — это удивило Иллидана больше всего — в группе Тсу'мо была трещина. Одна из девушек, сидевших рядом с ним, явно чувствовала себя не на своём месте. Она не смеялась его шуткам, не кивала его словам. Она смотрела на Иллидана, и в её глазах было что-то похожее на… вызов? Любопытство?

Память Тире'тана подсказала имя: Ави'ра. Младшая сестра Тсу'мо.

Пир продолжался. Зазвучали барабаны, кто-то начал петь — ритуальную песнь об охоте, о смерти и возрождении, о связи между охотником и добычей. Молодёжь вышла танцевать вокруг костров, их тела двигались в отсветах пламени, биолюминесцентные узоры на коже вспыхивали и гасли в такт ритму.

Иллидан не танцевал. Он сидел неподвижно, наблюдая, анализируя, запоминая. Его левая рука покоилась на колене — боль утихла до терпимого гула, но он всё равно держал её неподвижной, давая мышцам отдых.

К нему подходили. Один за другим — воины, охотники, даже несколько женщин. Они произносили формальные поздравления, говорили что-то о его храбрости, о его силе. Некоторые, осмелев после нескольких чаш хмельного напитка, спрашивали, каково это — убить палулукана. Как он это сделал. Что чувствовал.

Он отвечал коротко, сдержанно. «Это была необходимость». «Я защищал свою добычу». «Хищник не ожидал сопротивления». Его ответы были технически верными, но лишёнными того эмоционального содержания, которого ждали слушатели. Они хотели историю о страхе и триумфе, о моменте, когда смерть заглянула в глаза и отступила. Он давал им отчёт.

Постепенно поток визитёров иссяк. На’ви находили причины отойти, заговорить с кем-то другим, присоединиться к танцующим. Иллидан остался в относительном одиночестве — остров неподвижности посреди движущегося моря празднующих.

Он не возражал. Одиночество было привычным. Одиночество было безопасным.

— Они боятся тебя.

Голос раздался справа. Иллидан повернул голову и увидел Лала'ти — она подошла незаметно, пока он был погружён в наблюдения. Мать Тире'тана выглядела лучше, чем три дня назад: круги под глазами стали менее заметны, движения — менее скованными. Но в её лице всё ещё читалось то сложное выражение, которое Иллидан не мог до конца расшифровать.

— Я знаю, — ответил он.

Она села рядом с ним, на почтительном расстоянии — ближе, чем другие, но не так близко, как села бы мать рядом с сыном.

— Ней'тем хотел прийти. — Она говорила тихо, чтобы их разговор не был слышен остальным. — Он… гордится тобой. По-своему. Но он не знает, как с тобой говорить. Он смотрит на тебя и видит сына, которого он знал семнадцать лет. А потом ты открываешь рот, и он слышит голос незнакомца.

Иллидан промолчал. Что тут скажешь?

— Я тоже, — продолжила она. — Я смотрю на тебя и вижу лицо, которое вырезала в своей памяти, как узор на кости. Каждую черту. Но глаза… — она осеклась. — Глаза другие. Не цвет, не форма. Что-то внутри. То, как ты смотришь на мир. Тире'тан смотрел так, будто мир — это загадка, которую он боится не разгадать. Ты смотришь так, будто мир — это задача, которую нужно решить.