Книга Алые небеса. Книга 1, страница 63 – Чжон Ынгволь

— Вы когда-нибудь боялись коснуться кистью бумаги, хотя очень хотели что-нибудь нарисовать?

— Покажите мне художника, у которого такого не случалось.

— И что же вы делаете в таком случае?

— Я просто даю белому листу поглотить меня.

— А что потом?

Однако ответа не последовало. Пропитанный хмелем отец был полностью поглощен рисунком. Время от времени он мельком поглядывал на ее лицо, но даже тогда мужчина смотрел на нее скорее как на предмет. Его кисть ловко перемещалась по бумаге, но ничего не выходило должным образом – ни линии, ни пробелы между ними. Перекошенные белые пятна наполняли некачественную бумагу.

Отложив кисть, он посмотрел на лицо дочери. Как всегда доволен. После рисования отец выглядел как никогда счастливым. Бумага оказалась в руках Хон Чхонги. Нарисованное лицо совсем не имело черт, похожих на человеческие; это был портрет, на котором нет и намека на человека. Поэтому она не могла улыбнуться. Как и другие художники, отец не оставлял на готовой картине какой-либо подписи или печатей. В пьяном состоянии он по ошибке мог бы и подписаться, но, видимо, потому, что обозначать авторство вообще не было у него в привычке, такого с ним не случалось.

Девушка встала, подтолкнув бутылку вперед. Отец, вцепившись в нее, вылил содержимое себе в рот. Когда Чхонги уже развернулась и собиралась уйти, она услышала его бормотание:

— Мы опускаем кисть, чтобы закрасить пустоту. Черные линии туши раскрепощают белизну листа.

— Что вы… имеете в виду?

Однако он больше ничего не говорил, только продолжал пить. Казалось, он и сам не понял, что сказал. Потом отец укрылся соломенным мешком и съежился. Кён Джудэк, молча наблюдавшая за всем со стороны, набросила накидку на голову Хон и обняла ее, но узкие плечи девушки совсем не трясло от плача. Она время от времени приходила к отцу. Обычно такое происходило, когда ей хотелось как-то себя наказать.

— Вот куда ты идешь, едва поправившись?.. Пойдем уже.

Чхонги ушла, а там некоторое время гулял лишь холодный ветер. Поблизости долго никого не было, но потом кто-то другой подошел к художнику и остановился. Глаза отца Хон были сосредоточены на больших стопах приблизившегося к нему мужчины, а затем он посмотрел вверх. В это время незнакомец сел перед художником. Их взгляды встретились. На вид гостю было около сорока лет, и, в отличие от дочери, этого человека он, казалось, узнавал.

Не сказав ни слова, мужчина средних лет развернул перед ним ткань, в которую было что-то обернуто – это были несколько разных закусок, выпивка и два стакана. Увидев уже пустую бутылку на столе, он засомневался; но в этот момент отец взял принесенный им бутыль и плеснул немного в один из стаканов. Остаток он вылил себе в рот. Пришедший уже не пытался его отговорить, а просто поднял стакан и поднес к губам. Затем палочками подцепил кусок вяленой говядины и отправил его в рот. Но не себе, а художнику.

Между ними не происходило никакого разговора: гость просто продолжал класть еду на чужой язык. Отец Хон довольно вяло жевал, поэтому и палочки двигались так же. Медленно, неторопливо. Но мужчина без всякой спешки скормил ему всю принесенную еду. С опустошенной бутылкой, таким же стаканом и блюдами, завернутыми в ткань, он поднялся с места. Художник молча поправил на себе мешок и закрыл глаза прежде, чем тот ушел.