Книга Алые небеса. Книга 1, страница 7 – Чжон Ынгволь

Наконец трость коснулась веревки. Юноша ощупывал руками воздух, опускаясь все ниже, и наконец ухватился за преграду. На мгновение его красивое лицо исказилось, но вскоре снова стало безразличным. Он выпрямился, все еще крепко держа веревку в руках.

— Сторож здесь?

Старик поклонился и ответил:

— Да, господин. Как ваши дела? Снова я встречаю вас без всяческих почестей…

— В деревне все благополучно?

— Да. Благодаря вам в этом году никто не голодал.

Юноша улыбнулся одними уголками губ, словно дразнясь. Причиной, по которой жители деревни повесили эту веревку, был именно он, а не чума или нечисть, появлявшиеся в канун зимнего солнцестояния.

— А как дела у матушки?

— С ней все в порядке. Часто о вас вспоминает. Вот, это от нее.

Он протянул что-то, завернутое в бумагу. Молодой человек снял обертку и положил в рот нечто небольшое, черного цвета – это было лекарство из трав, которое мать заботливо приготовила вручную. Он пришел сюда именно за ним.

Затем пожилой мужчина заставил его разжать руку и, сунув тканевый сверток, не спешил отпускать ладони юноши. В жесте сквозили отчаяние и сочувствие.

— Мне очень жаль, господин. Простите.

— Мансу.

Услышав свое имя, мальчик подбежал, протиснулся между ними двоими и схватил свернутый платок. Достав из паланкина другой, поменьше, он вернулся.

— Я здесь, господин.

Рука слепца, ненадолго зависнув в воздухе, коснулась свертка, который протянул Мансу. Предмет передали старику.

— Отнеси это матушке.

Это был календарь с предсказаниями на следующий год. Вероятно, прямо сейчас, в честь церемонии зимнего солнцестояния, во дворце придворным раздавали такие же. Только, в отличие от них, в свертке, предназначавшемся матери, помимо календаря, лежали написанные им письма.

— Нельзя терять ни минуты, господин. Даже если носильщики поторопятся, мы можем не успеть вернуться до закрытия городских ворот…

Мансу сказал это не только потому, что пора было спешить: ему казалось вопиющим неуважение, которое проявляли к чиновнику местные жители. В этой деревне юноша родился и вырос, здесь по сей день живет его мать, но ему самому не позволено заходить за рисовый жгут. Именно поэтому хотелось поскорее отсюда уйти.

Молодой человек развернулся, ощупывая землю красной тростью, и двинулся в сторону паланкина. Сделав несколько шагов, его ноги подкосились – юноша не в силах был сдержать сожаление и остановился. Не проронив ни слова, он обернулся в сторону деревни. Густые, длинные ресницы вдруг распахнулись, в приоткрытых глазах показались красные радужные оболочки и тут же вновь исчезли под плотно сомкнутыми веками. Мансу отворил паланкин и позвал его:

— Не успеем опомниться, а уже стемнеет, господин. Вы должны вернуться во дворец до конца дня зимнего солнцестояния.

Юноша протянул руку к голосу и нащупал Мансу. Словно понимая, почему тот так нетерпелив, он ласково погладил его по голове. Пускай выражение его лица оставалось холодным, ладонь источала тепло, как и жаркое-жаркое сердце ее хозяина. Красный от мороза нос паренька побагровел еще сильнее.

Дверь паланкина закрылась, как только чиновник сел. После небольшого рывка его стало ритмично потряхивать. Снаружи доносились звуки шагов и тяжелого дыхания носильщиков. Только тогда его густые длинные ресницы медленно поднялись, а из-под век показались глаза необычного красного цвета. Однако эти глаза не могли видеть ни людей, ни человеческий мир.