Книга Сыны Тьмы, страница 13 – Гурав Моханти

Масха наконец добралась до зала и незаметно проскользнула в очередь матрон. Когда тебе всего тринадцать лет и ты явно небольшого роста, это имеет свои преимущества. Она могла слышать песнопения Сестры Милосердие. Она огляделась вокруг и прошла вправо, переступая через босые ноги пожилых, более невежливых матрон, пока не достигла места, откуда могла наблюдать за Посвящением. Зал Посвящения напоминал роскошный бальный зал, который она когда-то видела ребенком, до того как Сестры спасли ее и очистили от скверны. Теплый желтый свет струился из стеклянных шаров, подвешенных по всему залу на золотых цепях. Красная циновка, расчерченная перпендикулярными линиями, лежала на полу, под ножками выстроенных рядами деревянных длинных лавок. Одним словом, все это можно было бы назвать… величественным. Но сегодня здесь пахло потом, страхом и дерьмом.

К деревянной стойке металлическими кандалами был привязан черноволосый мальчик. Он висел вниз головой, конечности его были растянуты в разные стороны. Он кричал в агонии. А рядом находились еще четыре деревянных стойки, уже пустые, забрызганные кровью. Кровью тех, кто потерпел неудачу. Пепел! Я все пропустила!

Рядом с мальчиком стояла одетая в черные одежды Сестры глава Дома оракулов. Под глазами Сестры Милосердие пролегли темные круги, придавая ей выражение глубокой печали и жалости. Женщины не могли получить почетный титул ачарьи, который присваивался Мастерам Знания, окончившим Цитадель Меру. А потому образованные женщины добились того, чтобы люди менее образованные называли их Сестрами, пусть даже в самих этих женщинах не было ничего сестринского.

— Надеюсь, ты понимаешь, что я просто вынуждена это делать, – сказала Сестра Милосердие, осторожно укладывая в сумку четыре стеклянные бутылки. Она завязала сумку, затем яростно ударила ею о стену – раз, другой, третий. А потом встряхнула пакет, позвякивая его содержимым – сотнями осколков битого стекла. Одной рукой она повернула деревянную стойку на оси так, чтобы голова мальчика оказалась обращена к ней.

А затем Сестра Милосердие медленно, осторожно надела мешок на голову мальчишке и туго затянула шнурок вокруг его шеи. Лица ребенка не было видно; сейчас он походил на огородное пугало, какие крестьяне используют на своих полях.

Сестра Милосердие запела, и матроны принялись повторять в унисон ее последние слова:

— Но боль… боль – это великое облегчение, путь, уводящий от погибели, спасение наших душ.

И, произнося эти слова, Сестра Милосердие со всей материнской нежностью начала аккуратно обматывать лицо мальчика мешком так, словно это была глиняная скульптура.

— Спасение наших душ, – повторили матроны.

Мешок приглушал крики мальчика, но его агония была громкой сама по себе. Его тело билось под ремнями, как рыба, вытащенная из воды. Бледные пальцы Сестры Милосердие массировали через ткань его шею, двигаясь вверх по щекам мальчика к его глазам и, наконец, к вискам.

— Боль изгонит из тебя проклятого демона, изгонит проклятие, дарованное Отцом Лжи, чтобы причинить нам вред, мальчик, – сказала она. – Но мы очистим тебя от Зла и приведем на сторону Света.

С каждым движением ее рук мешок все сильнее пропитывался кровью. Пятна образовались там, где были нос и уши мальчика. Бессловесные крики ребенка стали такими пронзительными, что у Масхи заболела голова. От одного воспоминания о собственном посвящении у нее свело живот. Возможно, ее слезы и высохли, но она может утонуть в этой боли в любое время, когда захочет.