Книга Сыны Тьмы, страница 164 – Гурав Моханти

Крышка распахнулась, и орудия труда Шакуни предстали во всей своей мрачной красе. И чего там только не было. Крошечные бутылочки с кислотой, аккуратно уложенные по раздвижным лоткам. На выдвижном откидном подносе лежали иглы и лезвия различной формы и кривизны. Ниже располагался лоток с молотком и тисками. Рядом лежали винты. А еще было множество инструментов, название которых было неизвестно, но назначение вполне понятно.

— Ты уже готов признаться, Пурочана. Вопрос только в том, когда ты на это решишься и в каком состоянии тогда будешь.

Пурочана слабо улыбнулся и поднял руку, сдаваясь. Он с трудом нащупал перо, но все же смог нацарапать свою подпись на чистом пергаменте.

— Пиши… что хочешь…

Шакуни почувствовал, как его грудь пронзил укол раскаяния… он слишком давно знал Пурочану.

— Ты весьма здравомыслящ, Пурочана, – сказал он, сворачивая пергамент. – Весьма похвально, что ты не стал тратить впустую мое время. – Он повернулся к Туману. – Пусть мой писец напишет признание. Во всем виноваты живые родственники Пракара Мардина. Вызови их сюда. Конечно, они откажутся приехать. А значит, мы сможем их повесить на виду у всех. И, покончив с этой дрянью, сможем продолжить заниматься своими делами.

Шакуни снова повернулся к Пурочане:

— Еще раз благодарю тебя за сотрудничество. Будь уверен, что если ты хоть единой живой душе расскажешь о потайном туннеле под дворцом, покрытым лаком, то шахта, в которую тебя отправляют сейчас, покажется тебе раем по сравнению с тем, что ждет твоих дочерей.

Шакуни с трудом поднялся на ноги и захромал к двери.

— Шакуни, что с ними будет? – жалобно вскрикнул Пурочана.

— Я найму быстрый корабль, чтобы доставить их в безопасное место. Они будут жить с комфортом. Это меньшее, что я могу для тебя сделать.

— Шакуни! – прерывисто прошептал Пурочана.

Тот, стоящий у самой двери, обернулся:

— Да?

— Имеет ли для тебя значение, что я невиновен?

Шакуни ухмыльнулся, показав зияющую щель между верхними зубами, разбитые, искалеченные и почерневшие десны, затем стукнул тростью по полу и перенес на нее свой вес. Лохматая, неухоженная борода идеально скрывала шрамы на щеках. Он вспомнил, как сам задавал тот же вопрос своим мучителям, а затем пришел к осознанию того, что фраза: «Если ты невиновен, тебе нечего бояться» – была всего лишь ужасной ложью.

— Нет, Пурочана. Абсолютно.

I

Нала открыл глаза. Потолок был так высоко, что его было не разглядеть.

Мальчик едва мог пошевелиться. Чуть повернув голову, он увидел стол, заложенный огромным количеством ножей, пил, клещей, игл, ножниц, блестящих и сверкающих заточкой в свете камина. Это была либо хижина целителя, либо камера пыток, в зависимости от того, попал он в рай или в ад. Нала попытался сесть, но позвоночник пронзила такая острая боль, что его чуть не вырвало. Он вдруг понял, что его запястья удерживают путы. Определенно камера пыток.

— Матушка? – Голос прозвучал подобно жалкому блеянию. Горло, нос, десны обжигала нестерпимая боль. От каждого вздоха вздрагивало все тело. Стоило повернуть шею, и по плечу, вниз по правой руке разбегались острые шипы.

Рядом чуть слышно булькала вода и тихо потрескивал огонь в очаге. Нала повернул голову и прикусил губу от боли. Первое, что он увидел, был огромный двуручный топор, небрежно прислоненный к стене. На лезвии были выгравированы витиеватые золотые символы, разобрать которые с того места, где лежал Нала, было невозможно. Неподалеку мускулистый намин склонился над котелком, собирая пену с булькающего внутри варева. Мускулы на плечах и руках могли принадлежать дровосеку, но священную нить на его спине ни с чем было не перепутать. Опять же, жрецами были не все намины. Он мог быть кем угодно: травником, целителем, учителем, ученым… палачом.