Книга Брабантский мастер Иероним Босх, страница 70 – Дмитрий Овсянников

— Их-то за что? – Йерун и раньше слышал об этом, но до сих пор не задумывался почему.

— Это древнее искусство берет начало в языческих временах, – пояснил Микель. – В Элладе и Древнем Риме. А все языческое претит церкви – для них оно чуждое и вроде как ненужное. Рассуждают обычно так: мол, дьявол меняет обличия, чтобы вводить людей в искушение. А раз лицедей тоже меняет обличье, стало быть, он слуга дьявола. Верно ли это?

— Скорее сомнительно.

— Вот! А все потому, что цели у лицедеев и чертей разные. Мы не склоняем людей к греху – всего лишь забавляем их. – Увлекшись, Микель заговорил так, будто и сейчас состоял в бродячей труппе. – Иногда заставляем задуматься, и даже сделаться лучше. А взамен не просим у человека отдать душу – разве что несколько монет. Иногда берем малым – едой, выпивкой, ночлегом. И одобрением, чего уж там, Йерун! Одобрения хотят все творческие люди. Вот и выходит, что ничего нечистого в труде лицедея нет. И греха нет.

— И правда, нет, – согласился Йерун.

— А его все равно признают нечистым, – продолжил Микель. – Комедиантов даже хоронят за церковной оградой, как распоследних грешников. Нехорошо.

Йерун кивнул.

— Так вот, церковь одной рукой сражается с грехом в лице комедиантов, – продолжил коробейник. – А другой рукой берет грехи – все, сколько есть – и делает из них товар! Вернее, не из самих грехов, а из их отпущения! Чему служат индульгенции?

— Если верить церкви – отпущению грехов.

— А если подумать, то обогащению церкви! На тех самых грехах, которые совершились или будут совершены в будущем. Грехи от этого не прекращаются, скорее наоборот, были бы деньги на покупку индульгенций! Вот представь историю. Монаху с индульгенциями на пути встретился разбойник. И, прежде чем ограбить монаха, разбойник купит у него индульгенцию. Стало быть, такой разбойник чист перед Господом? Вот уж воистину – pecunia non olet, «деньги не пахнут», как говорили римляне. Церковники догадались набивать мошну за счет того, с чем обязаны бороться. Вот это, мастер Йерун, смена обличий! Да не балаганная, а самая что ни на есть дьявольская! И индульгенциями тоже торгуют вразнос, но никто не гонит их в шею, как проходимцев! Тех, кто будет гнать, объявят еретиками.

Коробейник ненадолго умолк, пригубил и продолжил:

— Вот это все и не дает мне покоя. И не мне одному, я ведь слышу об этом часто, где бы меня ни носило. Думается мне, найдутся и среди богословов светлые головы и отважные языки, которые не побоятся выступить открыто и выступят во множестве. Составят тезисы, вынесут их… да хотя бы и на ворота церкви, чтобы видел каждый! Тогда-то, когда зашатается папский престол, церковники запоют по-иному!

— Но тебе все равно не следует говорить об этом так смело! Ведь костер для еретиков – не пустая угроза.

— Знаешь, если бы о костре для меня заговорили по-настоящему, – усмехнулся Микель, – то я бы попросил судей выдавать припасенные для меня дрова не сразу, а по чуть-чуть. У них их все равно много, а мне на целую зиму обогрева хватит! И ведь не из своего же кармана оплачивать, кругом польза!

Микель перевел дух, заглянул в кружку. В зале снова взвыл сквозняк – дверной проем сейчас не заслонял даже пьяный ландскнехт, и даже пика пьяного ландскнехта куда-то подевалась. Народ привычно болтал, требовал пива и бранился, кто-то горланил песню, то и дело забывая слова.