Книга Брабантский мастер Иероним Босх, страница 71 – Дмитрий Овсянников

— Так о чем речь, мастер Йерун? – Микель снова заговорил после недолгого молчания. – Мне неохота сидеть на привязи – ну, так я и не сижу. Я странствую. Странствующий человек видит мир. Видит людей. Если при этом запоминает и думает – он становится богаче! Ты верно подметил, что странствие – это часть учебы. Вот, говорю как есть, что знаю наверняка – мир нужно видеть. Книги не смогут заменить собственного опыта. Перечитай хоть всю библиотеку, жизни не узнаешь. А не будешь читать – не поймешь того, что увидел. Вот и выходит, мастер Йерун, что лишнего тут нет. Учись и странствуй. Ты станешь мастером, помяни мое слово, Йерун из Босха!

— Выучусь и стану, – коротко кивнул Йерун. Слушая долгие речи коробейника, он успел сменить грифель на чернильницу и перо, достать новый листок бумаги и сделать рисунок коробейника – в лохмотьях, с тяжелой корзиной за плечами и узловатой палкой в руке. Нарисованный Микель торопливо шел, сгибаясь под своей ношей, подволакивая забинтованную ниже колена ногу, правда, не левую, а правую. Чуть в стороне на путника рычала собака в шипастом ошейнике. Поодаль торчало чахлое деревце, с ветвей которого прямо на зрителя уставилась сова – Йерун подумал, что она вышла особенно хорошо. Юноша протянул лист Микелю.

Коробейник взглянул на рисунок, узнал себя и разулыбался шире прежнего.

— Клянусь Распятием! – воскликнул он. – Так оно и было, только сову не помню! Сам понимаешь, рядом с такой собакой поневоле становится не до птичек!

— Нравится? – спросил Йерун.

— Спрашиваешь! Конечно.

— Дарю, – улыбнулся юноша.

— Вот это да! – Глаза Микеля засияли. – Благодарю, мастер Йерун!

Микель вынул из-за пазухи сложенный вдвое прямоугольный кусок кожи, положил рисунок между его половинами. Затем скрепил бечевкой и бережно убрал за пазуху.

— Буду хранить и беречь! – Коробейник хлопнул себя ладонью по груди. – Я ведь теперь, пожалуй, первый среди коробейников, кто удостоился портрета! Это чего-нибудь да стоит! Мне, правда, нечего подарить тебе в ответ, но вот послушай… Тебе как будущему мастеру предстоит создать свой шедевр. Я подарю тебе мысль для него. Знаешь сам, поклонений волхвов, страстей Христовых и искушений святых написано столько, что уже в глазах рябит. Я подскажу тебе особенный сюжет.

— Особенный? – Мысленно Йерун приготовился услышать что-то о церкви, дьяволе и смене обличий.

— Его нет в Писании. – Микель заговорил строго. – Но его рассказывает народ. Я слышал его от отца, а он от деда. И думается мне, мастер Йерун, что это предание правдивое. Вот, слушай.

Коробейник навалился на столешницу и заговорил – приглушенно, как будто доверял новому знакомому какую-то страшную тайну.

— Было это в начале времен, когда Господь Бог сотворил землю и населил ее людьми – нет, не во времена Адама и Евы, много позже, когда их потомки размножились и разошлись по просторам всего мира. А тогда Создатель собрал вместе все блага, отмеренные людскому роду. Были там и красота, и ум, и достаток – куда же без него. Была и любовь, и добрая слава, и здоровье, и все-все, что только может человек пожелать хорошего. Так вот, собрал Господь все блага и сложил вместе, навроде того, как крестьяне складывают в стог скошенное сено. Он-то знал, что благ хватит на всех людей, даже с избытком. Поэтому не тревожился. И будь все, как хотел Создатель, то наделил бы он всех людей без обиды. Да только случился вблизи стога Нечистый – так уж повелось. Поначалу вздумалось ему украсть то, что не для него положено, да уж больно велик тот стог оказался, больно тяжел. Ни дьяволу, ни всей нечистой силе не в подъем. Тогда послал он своих слуг, бесов да демонов, к людям. Стали нечистые среди людей бродить да про чудной стог каждому рассказывать. Да внушать всем – всем, Йерун! – что не хватит благ на весь род людской. Недолго пришлось проклятым бродить да нашептывать – вняли люди нечистым. Бросились к стогу, бегут-спотыкаются. Каждый боится, что не хватит на его долю, каждый все получить хочет – так оно вернее. Давка у стога началась – подумать и то страшно. Шутка ли – весь род людской на приступ идет, да все порознь – и французы, и немцы, и фламандцы, и генуэзцы, и нехристи. Напирают, и по головам, и по лицам идут – хоть бы клок урвать, где уж там все присвоить. Кто своих на руках поднимает да к стогу поближе забрасывает. Кто, наоборот, своим же шагу ступить не дает, вспять тянет, чтобы те случаем не дотянулись. Кто сам стоит не шелохнется, да только на соседей кивает, а уж хвалит их или бранит – не все ли равно. Столько зла вытворяют, аж чертям тошно. А благо, что для всех сложено было, от того зла хрупким сделалось, непрочным. Ну, понимаешь, как то самое сено на лугу у крестьянина. Получить непросто, уберечь и того сложнее, а потерять легче легкого.