Книга Михаил Врубель. Победитель демона, страница 75 – Дмитрий Овсянников

— Я понимаю вас, – кивнул Врубель. – Прекрасно понимаю.

— И вот уже сорок с лишним лет я делаю гешефт, а искусство так и осталось для меня чем-то сродни волшебству. Только волшебство – не более чем выдумка, а искусство – совершенно материальная вещь! И при этом волшебная, вот ведь какое дело!

— Хм! – улыбнулся художник.

— Вы можете приходить во всякий день, когда открыт ломбард, сударь, – продолжил Дахнович. – Любуйтесь, вдохновляйтесь. Пусть это будет на пользу вам и вашей фантазии! Но послушайте моего совета – не забывайте вовремя кормить желудок! Говорят, художник должен быть голодным. Так вот, это бессовестная ложь! Голодный человек прежде всего зол. А кому нужна злоба, пусть даже яркая и талантливая?

И Врубель принял приглашение. Много раз он посещал ссудную кассу Дахновича. Здесь он мог наблюдать драгоценные камни сколько душе угодно. Он рассматривал их, пересыпал горстями и любовался игрой света. Художник видел то, что представлялось ему красотой в ее первозданном виде, еще не растворенной в окружающем. Он видел переливы цветов и улавливал тона – синие, лиловые, золотые, темно-вишневые, дымно-розовые, млечно-голубые, возможные только здесь. И здесь же мог увидеть и запомнить неисчислимое многообразие граней кристаллов. Художник чувствовал, что его фантазия понемногу оживает и набирается сил, что готовность к творческому поиску возвращается и крепнет.

Позже он написал портрет дочери Дахновича – тринадцатилетней Марии. Он изобразил бледную черноволосую девочку с огромными грустными глазами на фоне пестрого персидского ковра. Он вложил в руки девочки розу и богато украшенный восточный кинжал – знаки любви и смерти. Изобразил и множество украшений – по большей части тех, что успел рассмотреть в ломбарде Дахновича.

К удивлению Врубеля, Дахновичу портрет не понравился. Всегда благосклонный к работам художника, он отказался покупать картину. Немного времени спустя ее приобрел киевский коллекционер Терещенко.

— Сударь, – поинтересовался как-то Дахнович. – А что стало с тем рисунком морозных узоров? Я с удовольствием приобрел бы его!

Врубелю оставалось только пожать плечами – он и сам бы не вспомнил, куда девался рисунок, так впечатливший отца девочки, написанной на фоне персидского ковра.

Даже тем, кто знал Врубеля близко, казалось, что художник творит легко, словно по волшебству. И троим детям Праховых, Коле, Оле и Елене, он неизменно казался настоящим чудодеем. Молодой художник по-прежнему был рад им – дети для него всегда оставались друзьями.

Однажды столяр принес дочерям Праховых две чисто выструганные дощечки для выжигания. Увидев их, Врубель попросил дать одну дощечку ему.

— Я сейчас напишу вам что-нибудь из поездки в Венецию, – сказал художник.

Взяв кисти и акварель, Врубель принялся за работу. Он увлеченно рассказывал о красоте венецианской лагуны и особенностях очертаний гондолы.

— Такого прекрасного, стройного силуэта лодки нельзя встретить ни в одном из мест! – улыбался он. – Точно в такой гондоле, с таким же мрачным, черным верхом, мы с Гайдуком ездили в Торчелло изучать чудесные мозаики в соборе.

Художник говорил, и на глазах у детей заблестела рябь спокойной воды, и по акварельной лагуне заскользила гондола. С написанного акварелью неба светило ласковое солнце, оно играло на поверхности воды и отражалось от стен старинных зданий. Глядя на акварель, никто и подумать не мог, что во время проживания в Венеции это место виделось Врубелю темным и угрюмым!