Книга Дедушка влюбился, страница 118 – Юрий Поляков

— Почему бы и нет. За сподвижников!

Мы выпили. Митя расчувствовался и показал мне снимок своих внуков, резвящихся в голубом бассейне под пальмами.

— Испания?

— Кипр. Дочка терпеть не может нашу зиму, но особенно осень. У нее все обостряется. Опять же кругом говорят на английском, а это язык будущего. Я, наверное, тоже скоро уеду. Надоело…

— А как же «Русская идея»? Без нее скучно там будет.

— Не переживай! Что отличает большого политика? Дальновидность, умение заглянуть за горизонт. И Борис Николаевич все предусмотрел в завещании: в случае переезда даже за кордон посылки нам доставляются по новому месту жительства через фирму «Скороход-интернейшнл».

— Оставайся! Как мы тут без тебя? – попросил я бывшего юнкора и вернул разговор в нужное русло: – А если не Манана, кто тогда?

— Самые вероятные кандидаты – Варакушин и Дубоносов. Ребята надежные. Суперпропагондоны! Давно заслужили самостоятельную делянку. Каждого смело можно ставить на канал.

Тут экран Митиного смартфона вспыхнул, и зазвучала мелодия из фильма «Человек-амфибия»: «Нам бы, нам бы, нам бы, нам бы всем на дно, там бы, там бы, там бы, там бы пить вино…» Лицо смотрящего оживилось, понежнело, пошло улыбчивыми судорогами, он кивнул на снимок внуков, мол, легки на помине, и, засюсюкав с наследниками, отошел к окну, словно давая мне возможность обдумать важную информацию.

Я остался, как говорится, наедине со своими мыслями, и мне вдруг стало до слез жалко овдовевшую Славу, но в особенности – несчастного Гену. Я представил себе, как он в своем костюме от Китона еще вчера заседал в президиуме и перерезал алые ленточки, а теперь лежит на оцинкованном столе безмятежно голый, ибо мертвые сраму не имут, вскрытый и зашитый от паха до подбородка, с биркой на ноге… Пусть земля тебе будет пухом, смежник! А вот если бы у меня внезапно остановилось сердце, ты бы про это даже не узнал, хотя, возможно, Слава между делом спросила бы:

— Ген, помнишь Всеволода Ригина? Он писал отзыв на мою диссертацию, а потом на телевидение перешел.

— Помню. Такой шевелюристый. А в чем дело?

— Представляешь, умер. Скоропостижно…

— Да ты что! Сердце?

— Угу…

— Нервная у них там на телевидении работа.

Разволновавшись, я подошел к окну, оно выходило во внутренний садик с сиренями, шпалерными розами, гортензиями, посредине высилась чаша фонтана, который на моей памяти никогда не работал. Мы зовем это место «Курилами», там сотрудники, не внявшие предупреждениям Минздрава и не убоявшиеся страшных картинок на упаковках, предаются своему дымному пороку. На лавочке сидели Надя и длинноволосый парень, одетый в старые джинсы и шоферскую кожаную куртку, из-под которой выглядывала льняная рубаха с домотканым узором по краю и вороту. На ногах старые кроссовки, а на голове очелье – ленточка с руническим орнаментом.

«Неоязычник, что ли? – озадачился я. – Или тоже реконструктор прошлого, как мой непутевый зять? И чем же им, гадам, наша замечательная реальность не нравится? С жиру бесятся! Их бы на недельку в блокадный Ленинград или в окопы Сталинграда… Тоже мне – искатели острых ощущений!»

Дочь Милы и «язычник» молча курили, каждый при этом глядел на свою сигарету так, словно в ее тлеющем убывании заключена главная тайна бытия.