Книга Дедушка влюбился, страница 44 – Юрий Поляков

— О, Инна Викторовна! Душевно рад вас видеть в моем захолустье! – Он улыбнулся металлокерамикой, замечательно имитирующей молодые зубы и стоящей невероятных денег.

— Спасибо за приглашение, Даниил Захарович! – расплылась Инь. – Хочу вам представить моего мужа…

— Помилуйте, кто же из нас, недобитых советских интеллигентов, не знает Всеволода Ригина с «АРТ-канала»! Очень, очень рад! – Он протянул мне руку, с удивлением оглядывая мою густую прическу, выгодно отличающуюся от его волосяных остатков.

— Обоюдно, – ответил я.

— Смотрю, смотрю ваши передачи, если удается. Но вы, воля ваша, часто что-то недоговариваете, скрываете свое подлинное мнение…

— А вы разве от налогов не уходите? – парировал я.

— О, хитрец! Я к вам еще подойду. Давайте выпьем за молодость и любовь, которую не вернешь ни за какие деньги!

— Я за рулем… – попыталась уклониться Инь.

— Ерунда, с каких это пор вы стали перестраховщицей? Пейте! Я дам вам человека из моей охраны, он отвезет вас с супругом на вашей машине домой, а потом вернется на такси.

— Ну если так…

Мы чокнулись, и жена безоглядно налегла на розовую «Вдову Клико». Я предпочел 18-летний ирландский односолодовый вискарь.

…Когда молчаливый парень в черном костюме вез нас домой, я тихо спросил:

— Слушай, откуда ты его знаешь?

— Здрасте – забор покрасьте! Я уже лет пять Гильдина стригу и всех его домашних.

— А раньше? Мне показалось, вы и раньше…

— Раньше? Ну, да, он ходил ко мне в «Чародейку», работал в «Новоарбатском», рядом, а потом его перевели в другое место. Надолго. Ревнуешь, что ли?

— Ну вот еще… – хохотнул я, подумав: «А не за него ли, голубушка, ты замуж собиралась?» – но промолчал, все равно не скажет.

«Никто не вырвал имени на свет ни верностью, ни мужеством, ни словом…» (Юрий Кузнецов.)

У Инь крепкая нервная система, она может долго стоять в пробках, хотя у поворота на федеральное шоссе всегда жуткий затор и заранее рассчитать время прибытия в пункт назначения невозможно. А если еще крякающим кортежем поедут «слуги народа» с мигалками, пиши пропало: остается скрипеть зубами и тепло вспоминать штурм Зимнего, памятный нашему поколению по советским фильмам. Зато на электричке – милое дело: через сорок минут ты на Комсомольской площади, одна остановка на метро, пять минут пешком, и вот он, особнячок «АРТ-канала» в Большом Харитоньевском переулке, рядом с еврейской спортивной школой, где во времена моего отрочества был Бауманский райком комсомола, а до революции приют для девочек-сирот с обучением швейному ремеслу. Интересно, что начнется, если где-то прибить крошечную табличку «Русская спортивная школа»?

Я шагал по укатанной щебенке, напевая под нос почему-то «Гренаду». Ах, эти старые песни, они так въелись в мозг, что и в предсмертном бреду наши люди будут хрипеть: «Широка страна моя родная, много в ней лесов полей и рек…» Почему? Потому что музыка отменная и стихи внятные. Государство, где не сочиняют патриотических песен, которые можно затянуть хором за столом после хорошей выпивки, обречено на гибель.

Размышляя таким образом, я шел к станции. Из-за заборов справа и слева поднимались старые корявые яблони с поздними желтыми плодами, видимо, антоновкой, торчали зеленые кусты сирени с ржавыми охвостьями, которые в июне были белыми или лиловыми душными гроздьями. Сквозь старый редкий штакетник рябили игольчатые шары астр. Старичок, одетый наподобие огородного пугала, перекапывал под зиму грядку. Иван Петрович, генерал-лейтенант в отставке, когда-то нажатием кнопки мог стереть в пыль пол-Европы, а теперь, с трудом разогнувшись и держась за поясницу, машет мне старой обвислой шляпой. В ответ я, вспомнив армейскую молодость, бодро перехожу на строевой шаг, приложив подрагивающую ладонь к козырьку кепки.