Книга И она поблагодарила богов, страница 232 – Юсси Адлер-Ольсен

Никки проводила его взглядом. За его спиной криминалисты выдвигали ящики, фотографировали улики, приподнимали ковры и копались в цветочных горшках.

Таблетки рогипнола, лежавшие рядом с ней, заманчиво поблескивали. «Может, просто принять парочку и покончить со всем этим?» — подумала она теперь, когда жизнь ускользала от неё, а в теле не осталось ни капли тепла. Как и надежды.

Она нащупала таблетки и спрятала в ладони штуки четыре-пять. Они были холодными и осязаемыми.

Впрочем, были люди, которые заслуживали эти таблетки куда больше, чем она. Почти все, с кем ей довелось столкнуться за последние дни, если уж на то пошло.

Она разжала пальцы, и таблетки скатились ей на колени.

«Подозревает ли она кого-то?» Да, подозревает, но уж точно не Франка — этот тупой ублюдок никогда бы не стал рисковать свободой ради девчонки вроде Милле.

Нет, после рассказа Рина тен Хагена она склонялась к тому, что виновен де Вирес. Он мог подсыпать свой таллий или какую-то другую отраву куда угодно в квартире. Она ускользнула от них, они выследили ее — бог знает как, — и теперь просто хотели убрать свидетеля. Она знала слишком много, и они это уже наглядно доказали.

Но в этот раз они промахнулись. Бедная Милле, за что она погибла? Да, сама Никки уцелела, но кто поручится, что ей повезет в следующий раз?

Никки уставилась в полумрак кладовой, где медленно гас свет, проникавший сквозь стеклоблоки. Еще пару недель назад там сидела бы ее мать, склонившись над шитьем и не поднимая головы от работы. Теперь не стало ни ее, ни Милле.

Глубокая скорбь захлестнула ее. Ощущение полного бессилия заставляло мысли ходить по кругу, а слезы душили горло. «Мама, если бы ты только была жива...»

Ее губы задрожали. «А что бы это изменило?» Она прикусила губу. Для всех было бы лучше, если бы отец убился в какой-нибудь пьяной драке еще тогда, когда у него водились деньги на кабаки. Тогда бы ничего этого не случилось. Это ничтожество изо дня в день измывалось над семьей, принося лишь позор и безысходность.

Детектив снова вырос перед ней — чужой, равнодушный. — Ну так что, фру Ландсаат? Вспомнили что-нибудь важное, о чем хотите нам рассказать? — Он смотрел на нее так, словно заранее знал ответ и ждал сенсационного признания.

«Будет тебе признание», — подумала она. — Да, — спокойно ответила она и замолчала.

Детектив замер, словно боялся, что малейшее движение вырвет козырь и унесет его ветром.

— Да, — повторила она. — Мой отец насиловал Милле и мою вторую сестру, Беа. И брата моего, Хенка, тоже принуждал. — Она горько усмехнулась. — Наш отец всегда был жестоким. Он ненавидел всех нас.

«И маму он тоже убил», — хотела добавить она, но сдержалась. К чему это теперь? Кто сможет установить причину смерти по праху, развеянному над мутными водами Джакарты?

Никки чувствовала, что на кухню заходят люди и на нее устремлены десятки взглядов, но видела лишь витавшее перед ней лицо. Оно непрерывно менялось, выражая то сострадание, то равнодушие, то скорбь и радость. Все грани бытия отражались в этом призрачном лике, плясавшем перед ней, то прозрачном, то плотном. Никки закрыла глаза, голова пошла кругом, и ей показалось, будто чьи-то нежные ладони опустились ей на плечи. Взгляд призрака жег ей душу, а за ним трепетала тень бабочки.