Книга Измена со вкусом капучино, страница 65 – Ольга Игонина

Вижу, как ей больно говорить об этом. Сознаваться в тех скелетах, которые припрятаны не только в шкафу; но и под периной, и за диваном, это как обнажаться перед тысячью людей.

— Вам с этим нормально живется? Ложиться в объятия к любимому мужчине, а от него смердит другой. Что делать? Нос закрывать? Принюхаться или освежитель распылить? Или сделать вид, что мне показалось? Зачем притворяться, врать себе. Это сделало вас счастливее?

— Да, сделало. К старости я не одна. Муж рядом, сын. У нас дом — полная чаша, а это, милая, через тернии все.

— Вера Александровна, не хочу я через тернии. Если вы похождения терпели из-за сына, то я ради чего или кого глаза должна закрывать? — меня сейчас прорвет. Я наговорю лишнего и потом буду жалеть. Но она меня всячески провоцирует.

— Ради себя. Кто тебя будет любить, так как мой сын.

— Я себя буду любить, не хочу прожить вашу жизнь. Не хочу делать вид, что ничего не происходит что я ничего не знаю. Имитировать семейную жизнь. Вы уж простите, но не выглядите вы счастливой женщиной.

— Ты слишком молода, чтобы о счастье судить. Алена, береги то, что уже есть.

— Да нечего беречь. И вам тоже. Вера Александровна, вы ведь тоже все знаете, ну зачем вы передо мной спектакль разыгрываете. Вы же не приезжаете с Павлом Борисовичем к нам вместе, болеете постоянно.

— Не придумывай.

— Ага, святое неведение. Позвольте, мне жить мою жизнь, а со своей поступайте как хотите.

— Теперь я понимаю, почему мой сын пошел на сторону. Ты же, как баран. Уперлась в свою обиду.

Женщина мудра прощением.

— А почему ваш муж ходит сейчас на сторону, если у него такая прекрасная и мудрая?

Зло зыркает на меня. Ощущение, что лицо меняется. Взгляд бабы-яги из мультика. Хочется закрыть рот руками, сделать вид, то ничего сказано не было.

Сидим молча. В тихом больничном коридоре издалека появляется стук каблучков. С определенным ритмом. Раз-цок, дваааа- цок. Этот ритм я знаю с детства. Ну что, пришло время вам встретиться, любимые женщина Павла Борисовича.

— Людочка, как ты? Держись, милая. — Вера Александровна идет навстречу маме, почти голосит.

Жду, что она вцепится ей в волосы или выдернет сережки из ушей. Хотя... я же Машке ничего не выдрала, почему жду от свекрови другой реакции.

— Верочка, как неожиданно. Спасибо за поддержку.

Театр абсурда продолжается. Женщины приветственно целуют друг друга.

— Когда Паша сказал, что Николай в больнице, я так переживала, что сама чуть с давлением не слегла. А представляю, как вам.

Подходят ко мне. Мама мне кивает. Протягивает пакет.

— Доченька, я тебе вещи привезла. Спасибо, что не забываете нас, поддерживаете, — поворачивается к Вере Александровне.

Ага, особенно ваш муженек, он прям отличная психологическая и не только помощь.

— Столько всего навалилось. У самой здоровья нет, Коля вот слег у детей не ладится. Как жить, Верочка?

Оотхожу от них подальше, сажусь на лавку.

Слышу обрывки фраз, но мне уже неинтересно. Моя правда никому не нужна.

Может я лезу не в свое дело, и Алекс прав. Родители взрослые и сами разберутся, что и как.

А как же папа, нужно открыть ему глаза? Или он тоже все знает, но так легче?

— О чем задумались, Алена Николаевна? — поднимаю глаза от белого кафеля, светло-голубые кроксы, Илья Сергеевич.