Книга Искра. Чужая земля, страница 97 – Ирина Савицкая

— Я предлагаю вам убежище на время процесса, — сказал Влад, и голос его звучал глухо, будто он не просьбу говорил, а приговор зачитывал. — Здесь, в храме. Никто не посмеет тронуть вас под сводами Двуединого. Даже Рутгер не настолько безумен, чтобы лезть в священное место. А я... — он запнулся на мгновение, — я буду рядом. Охранять. Лично.

Алиса смотрела на него, пытаясь понять, что скрывается за этим ровным, бесстрастным тоном. Красивое лицо — слишком правильное, слишком холодное, будто вырезанное из мрамора. Тени под глазами — глубокие, синие, как синяки. Такие бывают у людей, которые мало спят и много думают. Руки, сложенные на столе, — тонкие, с длинными пальцами, но в их спокойствии чувствовалась сила.

— И много женщин вы так охраняли? — спросила она, и вопрос прозвучал резче, чем хотелось. Защита. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Влад усмехнулся. Усмешка вышла кривой, горькой, почти болезненной.

— Ни одной, — сказал он тихо.

И в этом «ни одной» вдруг прозвучало столько всего, что Алиса на мгновение потеряла дар речи. Не просто ответ — признание. Что-то, что он не планировал говорить, но сказал.

Она смотрела на него, и внутри шевелилось странное чувство. Что-то, чему она не хотела давать названия. Красивое, холодное лицо, тени под глазами, тонкие руки — и в глазах... что-то, чего она не могла прочесть. Боль? Нежность? Тоска? Или все сразу?

— Я подумаю, — сказала она, чтобы не молчать.

— Думайте быстро. — Влад поднялся, и пламя свечи качнулось от его движения. — Суд через два дня. Послезавтра утром вам нужно быть в зале. А до тех пор... — он помолчал, — ...берегите себя.

Он поклонился — коротко, по-военному, без лишнего сгибания спины. Дверь за ним закрылась бесшумно. Тяжелый дуб не скрипнул, петли не вздохнули. Будто ее и не было. Будто человек просто растворился в коридоре, оставив после себя лишь холодный воздух и слабый запах ладана.

Алиса не двигалась. Свеча на столе догорала, фитиль трещал, выпуская тонкую, кривую струйку дыма. Лева терся о ее ногу, теплый, тяжелый, урчал низко, вибрируя в такт ее застывшему дыханию. Напоминание. Якорь.

Лютобор смотрел на нее. Долго. Тяжело. Взгляд не бегал, не прятался. Он просто держал ее в поле своего внимания, как держат натянутую тетиву — зная, что сорвется, если отпустить слишком рано.

— Ему можно верить, — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо, будто каждое слово приходилось вытаскивать клещами из глубины, где оно давно прижилось ржавчиной. — В том смысле, что он не предаст.

— Почему ты так уверен?

Лютобор помрачнел. Отвернулся к окну. За стеклом чернела ночь, густая, непроглядная, без единого огонька. Его плечи напряглись под сюртуком.

— Потому что у него свои счеты с Рутгером, — выдохнул он. — Личные.

Алиса ждала. Не торопила. Знаком: иногда молчание заставляет говорить то, что язык сам не решается выдать.

— Сестру его сжег, — сказал Лютобор. Тихо. Будто боялся разбудить призрак. — По ложному доносу.

Тишина в комнате сгустилась. Стала вязкой, почти осязаемой, как воздух в зале после приговора. Фитиль свечи треснул, отбросив длинную, дрожащую тень на стену.

— Человек Рутгера подкинул улики, — продолжал Лютобор, не оборачиваясь. Пальцы легли на подоконник, сжались в кулак, потом разжались. — Кто-то из соседей позавидовал, кто-то из купцов хотел ее земли и т.д.