Книга Ловелас. Том 6, страница 71 – Илья Взоров

— Красиво, — хмыкнул я.

— Второе. В какой-то момент вам, скорее всего, посоветуют — иногда даже я, как адвокат, обязан посоветовать — сослаться на Пятую поправку. Право не свидетельствовать против себя. Юридически это ваша броня. Но в этом зале, при этих камерах, публика воспринимает Пятую поправку однозначно: сослался — значит, виновен, значит, есть что скрывать. Газеты назовут вас «коммунистом, спрятавшимся за Пятой поправкой». Ваша конституционная защита превращается в публичное клеймо.

— То есть Конституцией пользоваться нельзя.

— В этом зале — нельзя, — кивнул Смут. — И третье, самое грязное. Рано или поздно от вас потребуют назвать имена. Других людей. Тех, кто, по их мнению, тоже неблагонадёжен. Назовёте — вы спасли себя ценой чужих жизней, и вся страна будет знать вас как доносчика. Откажетесь назвать — пойдёте под статью за неуважение к Конгрессу, это реальный тюремный срок. Про «голливудскую десятку» слышали?

Про нее я знал. «Голливудская десятка» — это была группа из десяти американских сценаристов и режиссеров, которые отказались отвечать Конгрессу на вопросы о своих политических взглядах и предполагаемых связях с коммунистической партией. За это они были приговорены к тюремному заключению за неуважение к суду и попали в официальный «чёрный список», потеряв навсегда работу в киноиндустрии.

Предай или сядь. Вот и весь выбор.

Я слушал и мотал на ус.

— Скажите, Уильям, — спросил я. — А эти слушания — их будут транслировать?

— Будут, — кивнул он. — Ваша же сеть HTV в том числе. Маккарти обожает камеры, он без них жить не может, они его и вознесли. Он никогда не откажется от эфира.

Я улыбнулся про себя. Вот и славно. Он думает, что камеры — его оружие. А я знаю, что камеры — это то, что его и убьёт. Только он об этом ещё не догадывается.

— Что вы задумали? — Смут посмотрел на меня искоса, уловив что-то в моём лице. — Кристофер! Я вас очень прошу. Не импровизируйте. Отвечайте коротко, по моему знаку ссылайтесь на поправку. Наша задача — пережить этот день, а не победить. С Маккарти не побеждают. Он стольким уже сломал судьбы…

— Угу, — сказал я неопределённо.

Смут посмотрел на меня ещё пристальнее, но промолчал. Опытный человек, он, кажется, понял, что удерживать меня бесполезно.

К Вашингтону подъехали к полудню. У здания Сената, на широких ступенях под колоннами, уже клубилась толпа репортёров — почуяли зрелище. И кровь! Едва «Адлер» подкатил и Хэнк распахнул дверь, они кинулись, как чайки на рыбу, замигали вспышки, полезли микрофоны.

— Мистер Миллер! Мистер Миллер, сюда!

— Что, сегодня-то вас наконец посадят? Или опять выкрутитесь?

— Правда, что за вами стоят красные деньги?

— Улыбочку для «Дейли Ньюс»! Может, последняя на свободе!

Я шёл сквозь них не спеша, опираясь на трость с агатом, спокойный, даже насмешливый, и на ходу ронял им что-то необязательное про прекрасную вашингтонскую погоду. Пусть снимают. Пусть страна увидит человека, который идёт на этот эшафот с улыбкой.

— Мистер Миллер, пару слов для HTV!

А вот тут я остановился. Съемочная бригада моего телеканала во главе с седым, маститым журналистом. Надо отработать!

— Для родного канала — всегда пожалуйста, — я развернулся к своим, и репортёры конкурентов недовольно загудели, оттёртые в сторону Хэнком.