Книга Ловелас. Том 6, страница 8 – Илья Взоров

— Ну что ж, — сказал он, и в голосе его звенело торжество. — Дата назначена. Двадцать седьмое. — Он по очереди оглядел нас — меня, потом Мардж. — Дамы и господа. За дело.

И, не подавая руки, зашагал к своему чёрному лимузину, снова, кажется, замурлыкав под нос своё неизменное «I like Ike».

* * *

Пока подписывали бумаги, дождь над Вашингтоном наконец выдохся, тучи разошлись, и в просветах проступило бледное, умытое февральское солнце. Мостовые блестели, с карнизов капало, воздух стал свежим и звонким.

— Знаешь что, — сказала Мардж, останавливаясь на ступенях нотариальной конторы и щурясь на свет, — давай не будем брать такси до машины. Развиднелось. Пройдёмся пешком, а?

— Идём, — согласился я.

Она взяла меня под руку — естественно, без всякого жеманства, как берёт женщина, которой с мужчиной спокойно, — и мы пошли по влажным вашингтонским улицам, мимо строгих фасадов, голых платанов и витрин, в которых дробилось вернувшееся солнце.

— Скажи честно, — проговорила она через полквартала, глядя перед собой. — Эти завещания. Перекрёстное наследование. Ты ведь только что подписал бумагу, по которой, случись с тобой что, всё уходит Хьюзу. А Хьюз — человек… своеобразный. Тебя это не тревожит?

— Тревожит, — не стал я врать. — Но, видишь ли, к таким вещам я приучил себя относиться легко. С юмором. Иначе, Мардж, в моём деле можно очень быстро сойти с ума. Начнёшь всерьёз думать, кому ты сколько должен после смерти, — и уже не уснёшь никогда.

— С юмором, — усмехнулась она. — У тебя на всё шуточки…

— А как же. Вот, кстати, про завещания. Сидит нотариус, оглашает наследникам последнюю волю покойного. Читает: «Сыну своему оставляю чувство юмора. Дочери — терпение. А жене — всё остальное». Сын вскакивает: «Позвольте, это же несправедливо! Почему ей — всё, а мне — какое-то чувство юмора⁈» А нотариус снимает очки и говорит: «Вот поэтому, молодой человек, вам его и оставили».

Мардж рассмеялась — тем своим низким, грудным смехом, от которого мне делалось хорошо, — и крепче сжала мой локоть.

— Ужасный ты человек, Миллер.

Мы шли дальше, и я уже почти настроился на спокойную, ленивую прогулку до отеля, как вдруг встал. Встал как вкопанный, посреди тротуара, так что Мардж по инерции качнулась вперёд.

В витрине дорогого автосалона — за огромным зеркальным стеклом, на низком подиуме, под направленными софитами — стояло чудо.

Длинный, чёрный, лакированный лимузин. И у него было восемь колёс! По четыре с каждого борта — два сдвоенных моста спереди, два сзади. Машина выглядела так, будто сошла не с дороги, а со страниц фантастического журнала, — приземистая, основательная, диковинная, как бронепоезд, переодетый в лимузин.

— Зайдём-ка, — сказал я и, не дожидаясь ответа, толкнул тяжёлую дверь в шоу-рум дилерского центра.

Внутри стояла куча разных автомобилей один другого дороже: длинный чёрный Cadillac Series 62 с хищными «клыками» на бампере, благородный тёмно-синий Lincoln Cosmopolitan, приземистый британский Jaguar Mark VII с округлыми боками, и — поодаль, на возвышении — сдержанно-величественный Rolls-Royce, прямо как мои в LA. Сплошь автомобильная аристократия.

К нам уже спешил менеджер — гладкий, в безупречном двубортном костюме, с пробором волосок к волоску и той профессионально-радушной улыбкой, что включается при виде хорошо одетого клиента.