Книга Ловелас. Том 5, страница 95 – Илья Взоров

Встречались нам и люди. Старый рыбак-багамец, чинивший сеть в тени лодки, поднял на нас выцветшие глаза, узнал Мэрилин — а может, и не узнал, просто увидел красивую белую женщину — и молча протянул ей половинку только что вскрытого кокоса. Стайка чёрных ребятишек бежала за нашим джипом, хохоча и махая руками. Торговка манго на обочине отсыпала нам полную корзину и наотрез отказалась от денег. Здесь, вдали от казино и отелей, остров был другим — медленным, добрым, бедным и щедрым одновременно.

А однажды, на тихом пляже у дальнего залива, мы заметили яхту.

Она стояла на якоре в сотне метров от берега — старый, видавший виды парусник с обветренными бортами и аккуратно убранными парусами. На палубе сидел пожилой мужчина, загорелый до черноты, с седой бородой и в выгоревшей панаме. Заметив нас, он приветливо махнул рукой и крикнул, чтобы подплывали. Мы доплыли до борта, он спустил нам верёвочную лесенку, помог забраться и тут же вынес два запотевших стакана свежевыжатого сока — манго с лаймом, ледяного, божественного после солёной воды.

Звали его Большой Билл. Американец, бывший — он сам так и сказал, «бывший», не уточняя, кем был раньше. Семь лет назад, сразу после окончания войны, продал всё, что имел, купил эту яхту и ушёл в море.

— И не тянет обратно? — спросил я, потягивая сок.

— Обратно? — Он усмехнулся в бороду, обвёл рукой залив, небо, воду. — А куда обратно? В контору? В пробки? В гонку, где ты бежишь и бежишь, как белка в колесе, а колесо чужое и крутится не на тебя? Я там тридцать лет отбегал. Деньги, сделки, кто кого сожрет… Сердце посадил, жену потерял, сам себя забыл. — Он отхлебнул из своего стакана. — А потом однажды проснулся и понял: мне ничего этого не надо. Мне надо вот это. — Он кивнул на горизонт. — Утро. Тишина. Рассвет. Никому ничего не должен, и мне никто. Вот так и надо жить, ребятки. Не копить, не рваться, не доказывать. А просто — жить.

Мы посидели у него с полчаса. Он рассказывал про острова, про то, где лучше клюёт, про шторма, которые пережил. И когда мы прыгнули обратно в воду и поплыли к берегу, я ещё долго оглядывался на его одинокую яхту, тихо качавшуюся в заливе, и думал, что этот выскочивший из чужой гонки старик, может быть, и есть самый богатый человек из всех, кого я встретил по обе стороны океана.

Но рай не вечен.

В последний вечер, когда мы возвращались в отель, пропылённые, просоленные, обгоревшие и счастливые, Мэрилин притихла. Сидела рядом в джипе, положив голову мне на плечо, и смотрела на закат над гаванью, и я чувствовал, как от неё уходит лёгкость этих дней.

— Завтра улетаем, — сказала она тихо, не спрашивая, а просто вслух признавая. — Так не хочется, Кит. Так не хочется обратно. Туда, где всё это начнётся снова. Студии, контракты, Занук, фотографы… — Она вздохнула. — Здесь я была просто я. А там опять придётся быть Монро.

— Твоя судьба предопределена. Ты принадлежишь миру.

— Не тебе?

Я обнял её за плечи и ничего не ответил. Потому что сказать было нечего — отпуск кончался, и нас обоих ждала та самая гонка в чужом колесе, от которой сбежал в море старик на яхте.

Джип катил к белым башням British Colonial, солнце садилось в гавань, и наш маленький багамский рай тихо оставался позади.