Книга Сквозь предательство к тебе, страница 77 – Аврора Ланская

— Зачем?

— Потому что только ты можешь снять арест с квартиры, которую Артем пытался переписать на них, — Максим погладил меня по щеке. — Они в панике, Оксан. Они остались без денег, без жилья и с уголовным делом. Они жрут друг друга.

Я слушала это, и внутри меня разливалось холодное, кристально чистое удовлетворение.

Бумеранг вернулся. И ударил их с такой силой, что им уже не оправиться.

— Пусть жрут, — твердо сказала я. — Мне плевать на них.

— Правильно. Тебе нужно думать только о себе. О нас, — Максим наклонился и прижался лбом к моему плечу. — Как только ты окрепнешь, мы уедем отсюда.

— Куда?

— Куда захочешь. К морю. В горы. На другой конец света. У меня есть паспорта, есть деньги. Нас никто не найдет. Мы начнем все с чистого листа.

Я закрыла глаза, представляя эту картину.

Море. Солнце. Никаких ночных дежурств. Никаких чужих, пьяных вызовов. Никаких предательств. Только я и он.

— Я согласна, — прошептала я, зарываясь пальцами в его жесткие, отросшие волосы. — На край света, Макс. Только с тобой.

Он поднял голову и поцеловал меня. Нежно, долго, вкладывая в этот поцелуй все свои обещания.

Моя реабилитация только начиналась. Впереди было много боли, много трудностей. Но впервые за всю свою жизнь я знала абсолютно точно: я справлюсь. Потому что человек, который держал меня за руку, был готов разорвать этот мир ради моего счастья. И он не отступит ни на шаг.

Прошла неделя.

Семь бесконечных, тяжелых дней с того момента, как я открыла глаза в этом подземном бункере. Семь дней борьбы за каждый вдох, за каждый шаг, за каждую каплю нормальных показателей в моей крови.

Мой организм оказался сильнее, чем я думала. Или, может быть, это Макс влил в меня столько своей бешеной энергии, что у меня просто не было права сдаться.

Я уже могла ходить.

Конечно, это было жалкое зрелище. Я передвигалась по палате мелкими, шаркающими шажками, согнувшись пополам, придерживая руками перевязанный живот. Каждый раз, когда я вставала с кровати, шов стягивало так, что на глаза наворачивались слезы. Но дренажи уже убрали. И с каждым днем тупая боль становилась все глуше, отступая куда-то на задний план.

Билирубин пришел в норму. Желтизна сошла с моего лица, уступив место здоровой, хоть и аристократичной бледности.

Я жила. Я по-настоящему жила.

Но чем лучше становилось мне, тем мрачнее становился Максим.

Я начала замечать это пару дней назад. Сначала это были просто мелочи. Его напряженная спина, когда он думал, что я сплю. Резкие, отрывистые ответы Игорю. Долгие отлучки из палаты.

Он старался при мне улыбаться. Старался быть тем самым нежным, заботливым мужчиной, который кормил меня с ложечки. Но его глаза выдавали все. В них поселилась глухая, тяжелая тревога, смешанная с холодной яростью.

Сегодня утром я проснулась от того, что в палате было неестественно тихо.

Максима не было рядом. Его кресло пустовало.

Я с трудом села на кровати, спустила ноги на холодный пол и сунула их в мягкие тапочки. Накинула на плечи теплый халат.

Нужно пройтись. Игорь говорил, что движение — это жизнь.

Я медленно, держась за стену, вышла в коридор бункера. Лампы гудели над головой. Пахло хлоркой и озоном.

Я сделала несколько шагов к сестринскому посту и вдруг услышала приглушенные голоса. Они доносились из приоткрытой двери небольшого кабинета, который Максим использовал как ординаторскую.