Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 12 – Камелия Найт

Наконец Агнесса называет последнее число, дракон коротко кивает, и по этому кивку я понимаю, что сговорились. Настоятельница тут же оборачивается ко мне, и на сухое лицо снова наползает та приторная материнская ласка, от которой у меня всякий раз сводит зубы.

— Вот и славно, вот и слава богам, — воркует она, будто и не она полчаса назад рядила меня в покойницы и торговалась за мои поминки. — Господин о тебе позаботится, дитя. Ты уж служи ему верой и правдой, слушайся во всём, а нас, грешных, не поминай лихом. Мы тебе только добра желали.

— Как же вас не поминать, матушка. — Отвечаю тихо и ровно, и она чуть настораживается, не сразу поняв, к чему я клоню. — Всю жизнь теперь буду поминать. Такое не забывается.

Она предпочитает счесть это за благодарность и кивает, довольная. Ну и пусть. Я и правда её не забуду — ни тёплой комнаты наверху, ни лекаря, что пишет живым смертные бумаги. И цифру, что она хладнокровно вывела на моей голове, тоже не забуду. Всё это уложено внутри отдельной строкой, и по этой строке я с ней однажды сочтусь. Не сегодня, само собой. Сегодня мне бы малого — выйти за эти ворота живой и не спугнуть удачу раньше времени.

Меня выводят во двор. Сундук, тот самый, что месяц назад роняли в грязь у моих ног, выносят следом — и, к моему удивлению, целым и даже не развязанным. Видно, копаться в жалких пожитках нищей гостьи Агнессе было неинтересно, не та пожива. Дракон уже в седле, вороной конь под ним нетерпеливо переступает и косит лиловым глазом, и я запоздало соображаю, что ехать мне предстоит не в карете. Кареты нет. Есть он, конь и я. И весь мой прежний уклад, где благородные ездят в возках, а купеческие дочери в крытых санях, кончился, похоже, ровно в эту минуту.

И всё-таки я оглядываюсь на дом — на окна, по которым вожу глазами, пока не нахожу то, что искала. В дальнем, забранном решёткой, мелькает серое платьице. Мила. Прижалась к прутьям, смотрит вниз, во двор, и лицо у неё такое, будто провожает единственного человека, что за всю её жизнь взял и спросил, как её звать. Я поднимаю руку — не машу, махать нельзя, Бенеда рядом, — просто раскрываю ладонь, коротко, ей одной. Держись. Я запомнила. Лицо в окне дёргается, и Мила прячется, а у меня внутри что-то нехорошо тянет, сильнее, чем я готова себе позволить. Бросать её здесь — не по себе, и это «не по себе» острее, чем я согласна признать. Ну ничего. Живая уеду — живая и вернусь. За ней в том числе.

— Верхом умеешь? — спрашивает дракон, не оборачиваясь.

— Нет, ваша милость. Я из-за прилавка. У нас лошадей держали для обоза, а не для баловства.

Он молчит секунду-другую, будто прикидывает, не бросить ли эту обузу прямо здесь, и внутри у меня всё обрывается: вот сейчас передумает, и вся моя ловкая арифметика гроша не стоит. Но он лишь склоняется с седла, протягивает руку в чёрной перчатке и коротко роняет:

— Тогда держись крепче и не ёрзай.

Ладонь у него твёрдая, а хватка такая, что поднимает меня с земли одним движением, будто пустой мешок, и усаживает боком впереди себя. Вблизи от него тянет тем же грозовым холодом — и вместе с ним живым, звериным жаром, и это так странно, холод и жар от одного человека, что я на короткий миг забываю бояться. Пальцы его на секунду ложатся мне под подбородок, приподнимают лицо, и ледяные глаза с узкими зрачками разглядывают меня в упор, будто ставят клеймо: моё, куплено, не вздумай сбежать. Я не отвожу взгляда, хотя это стоит мне усилия. Он усмехается одним углом рта и отпускает.