Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 32 – Камелия Найт

Он выступает из ниши у поворота, там, где темно, где я проходила сотню раз и не думала об опасности.

Я не успеваю ни закричать, ни отскочить. Успеваю только увидеть нож — короткий, для тихой работы, не для боя — и понять с той спокойной ясностью, что приходит ко мне вместо страха: вот оно. Тот самый тёмный переход, тот самый удар.

Я сама напророчила его Дамиану в первый вечер, только думала, что успею просчитать наперёд. Не успела. Я стояла у окна, а он ехал сюда.

— Ничего личного, госпожа счетовод, — говорит Виго тихо, почти виновато, и это хуже всякой злобы. — Ты хорошо считаешь. Слишком хорошо.

Он бьёт быстро, без замаха, как бьют умелые. Я всё же успеваю дёрнуться в сторону, и нож, метивший под рёбра, вспарывает рукав и обжигает предплечье длинной полосой. Боли почти нет, только жар. Я падаю спиной на стену, Виго шагает следом, чтобы поправить промах, и вот теперь мне некуда деться.

А потом переход заливает светом, живым и золотым, тем самым, что я видела в глазах Дамиана в ночь пожара. Факелы так не горят.

Он появляется в конце перехода, и от него катится волна такого жара, что стынет собственная кровь, и рёв, от которого отзываются кости. Виго оборачивается, вскидывает нож — поздно. Дамиан оказывается рядом быстрее, чем это возможно для человека, и человеческого в нём в этот миг почти не остаётся. Одно движение. Хруст. Виго оседает на пол и больше не двигается, а нож звенит по камню и откатывается к моим ногам.

И в этот самый миг, когда Дамиан подхватывает меня, оседающую по стене, когда его ладонь ложится на мою рассечённую руку, между нами вспыхивает.

Я не знаю, как это назвать. По коже под его пальцами, там, где течёт кровь, разбегается жар — не боль, другое — и сворачивается на запястье тугим тёмным узором, будто кто-то выжигает по мне тонкое клеймо раскалённой нитью. Я вскрикиваю, и Дамиан вздрагивает так же, как я, будто его прошило тем же самым.

Мы смотрим друг на друга, и в его золотых, ещё не остывших глазах я вижу не торжество спасителя. Чистый, незамутнённый ужас.

— Нет, — говорит он, и это первое его слово. Не мне — себе, в пустоту, будто отказываясь верить. — Нет. Только не ты.

— Что это? — Я держусь за запястье, где под ладонью ещё пульсирует жаром новый след, тонкий и тёмный, будто всегда там был. — Дамиан. Что со мной?

Он не отвечает сразу. Отстраняется, поднимается, и золото в его глазах гаснет, уступая тому льду, что был между нами в первый день и которого я не видела уже давно. Он смотрит на мой след, потом на свою руку — и я вижу: на его запястье проступает тот же узор, зеркальный, будто нас обоих прошили одной иглой.

— Истинная, — говорит он наконец, и слово падает тяжело, как приговор. — Ты моя истинная. Драконья пара, одна на всю жизнь, одна на весь род. То, что случается с драконом раз в сто лет, если случается вообще.

Я слышала эти сказки, все их слышали. Про то, как драконы находят одну-единственную, свою, и ради неё сворачивают горы. В сказках это звучало красиво.

— И почему же, — говорю я медленно, глядя на его окаменевшее лицо, — вы смотрите на меня так, будто вам только что вынесли смертный приговор?

— Потому что вынесли, — отвечает он. — Не мне. Тебе.

И он объясняет — коротко и жёстко. Истинная для дракона это не только сила. Это его единственное слабое место. Пока Дамиан один, у Скейна нет на него управы: дом можно разорить, откупа отнять, но самого дракона ни купить, ни сломать.