Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 67 – Камелия Найт

Так, Талия. Ты въехала в самое сердце его силы, забрала своё и вышла живой, не пролив ни капли крови. Осталась малость: дожить до зала и не дать ему за эти семь дней придумать восьмой путь. Он ведь тоже сейчас едет и считает. И считает он хорошо.

Юст умирает на четвёртый день пути, за три дня до суда.

Не от яда. От сердца. Старику много лет, он трясся в седле неделю, пережил плен, ночь у Скейна, страх, и сердце не выдержало. Мы разбили лагерь на ночь у брошенной риги, он лёг к костру, пожаловался, что грудь давит, и к утру не проснулся. Я нахожу его на рассвете, уже холодного, с покойным лицом, какого при жизни у него не было ни разу за все эти недели.

Я сижу рядом на корточках и не могу встать. Не плачу — плакать я разучилась ещё в келье. Просто сижу и смотрю на старика, который тридцать лет честно вёл отцовские книги, спрятал их, сберёг, пронёс через плен и умер за три дня до того, как они бы сработали.

Дамиан опускается рядом. Молчит. Он уже понял, что это значит.

— Он был моим свидетелем, — говорю я наконец. Голос чужой. — Единственным, кто мог встать в зале и сказать: это книги дома Хартвудов, я вёл их своей рукой при Ансельме. Книги без него — просто бумага. Мёртвые чернила. Защита Скейна спросит: чьи это книги? кто подтвердит? А подтвердить некому. Юст унёс это с собой.

— У тебя есть Бранд. Поверитель.

— Бранд заверит подпись. Что печать на страницах его. Но он не скажет, что записи внутри — настоящие, а не выдуманные мной, потому что он их не вёл. Вёл Юст. — Я закрываю старику глаза, ладонью, как закрывала когда-то отцу. — Скейн не убивал его, ваша милость. Даже руки марать не пришлось. Дорога убила. А выходит так, будто по заказу.

Мы хороним Юста у риги, в мёрзлой земле, наскоро, потому что времени нет и остановиться нельзя. Я стою над свежим холмиком и складываю, потому что складывать — единственное, что удерживает меня стоять.

Считай, Талия. Что у тебя осталось на руках за три дня до суда. Письмо Ханны со знаком — есть. Расписка из Обители — есть. Показания Северины — есть, но она мертва. Настоящие книги — есть, но тот, кто их вёл, лежит в этой земле. Свидетелей у тебя было двое живых. Не осталось ни одного. Все, кто мог сказать «я видел, я вёл, мне платили», — под землёй. Осталась одна ты. Одно твоё слово против имени Скейна.

Вот он, восьмой путь. Тот, что я велела ему не искать, а он и искать не стал. Ему хватило подождать. Он не тронул нас на своей земле — ему незачем. Он знал: дорога длинна, свидетели стары и хрупки, а до суда семь дней. Он отпустил нас с миром, потому что мир был ему выгоднее ножа. Пусть едут. Пусть везут своих мёртвых свидетелей и мёртвые чернила. Кто-нибудь да не доедет.

Скейн не строил восьмой путь. Он просто сел и стал ждать, когда остальные семь сработают сами.

Старший над королевскими приставами, немолодой служака по имени Орм, помогает мне забросать могилу и долго стоит потом, сняв шапку.

— Плохо дело, госпожа, — говорит он наконец, прямо, как говорят люди, которым платят не за красивые слова. — Я в приставах двадцать лет. Возил свидетелей на суды всякие. И вот что скажу: когда свидетель по большому делу помирает в дороге сам, своей смертью, — это хуже, чем если бы его зарезали. Зарезанного видно, за него спросят. А этого никто не резал. Дорога, сердце, старость. Не подкопаешься.