Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 7 – Камелия Найт

Значит, певунья наверху уже отпела. Пока я слушала её ночью и прикидывала, кто она, за неё всё давно решили. Я беру Милу за руку — крепко, чтобы не выскользнула за дверь раньше, чем скажет главное. Пальцы у неё ледяные. Пусть думает, что это я её жалею; в чужой жалости она, видно, нечасто грелась.

— Тише. Расскажи лучше, как тут всё устроено. Кто носит ключи, когда матушка сидит над книгами, когда приходят обозы с припасом. Всё расскажи, по порядку.

— Да зачем тебе?

— Затем, что слезами тут делу не поможешь, а холодным счётом иногда и выходит.

Она смотрит растерянно, не понимает, но всё же начинает — сбивчиво, шёпотом, оглядываясь на дверь. Ключи у сестры Бенеды, серой. Книги матушка ведёт по вечерам, у себя, в комнате как раз над моей кельей. Обоз с припасом ждут со дня на день, и ждут особо, потому что к матушке едет гость — важный, при деньгах, из благородных. Оттого и вылизывают всё, оттого и топят комнату наверху.

— А ты сама давно тут, Мила? Не гостьей — совсем.

— С детства, — пожимает она плечами, будто речь о погоде. — Мать задолжала матушке за место в богадельне и умерла, не отдав. Долг перешёл на меня. Отрабатываю.

Долг на ребёнка. Ловко. Я запоминаю и это: в здешнем доме даже сироты идут отдельной строкой в приходе. Спрашиваю про лекаря, про которого она обмолвилась, и Мила понижает голос почти до нуля: приезжий он, матушкин, и как кого наверху не станет, он пишет, что умерла своей смертью. За бумагу ему платят, он и рад. На той неделе был, добавляет она и передёргивает плечами. Значит, скоро приедет опять.

Вот и сложились все мои сроки разом — гость, лекарь, обоз. К приезду гостя у меня либо появится цена, за которую убивать меня станет накладно, либо не появится ничего, и тогда та тёплая комната наверху станет для меня последней.

Мила уходит, засов встаёт на место. Спать я не ложусь — обхожу келью по кругу, четыре шага вдоль, три поперёк, я уже и в темноте не собьюсь. Пробую решётку на окне — крепкая. Пробую дверь — эта ещё крепче. Веду ладонью по отдушине, из которой ночью шли голоса. Считаю, чем богата, и богатства выходит немного. Голова, что видит то, чего не замечают другие. Гость, у которого — раз он важный и при деньгах — наверняка найдётся дело, где такая голова в цене. И цифра, которую Северина платит за моё молчание; её я запомнила с одного раза и не забуду до самой смерти, своей или чужой.

Времени у меня до обоза. Два дня, может, три. Считай быстро, Талия, и не ошибись — ошибаться больше нельзя.

Женщина в тёплой комнате поёт, и мне становится не по себе прежде, чем я успеваю запретить себе это чувство. Сидит на застеленной кровати, сухой и настоящей, качается взад-вперёд и тянет что-то детское, без слов, по кругу. Волосы чистые, расчёсанные, платье доброе, за ней ухаживают и кормят досыта. Мамаша Сольвейг, та самая, чей голос доходил ко мне через отдушину, пока за неё уже всё решили.

Она поворачивает ко мне лицо, и я вижу глаза — пустые, дома никого. Кто-то очень терпеливо, комната за комнатой, вынес оттуда всю мебель, а голые стены оставил стоять. Вот, значит, что такое «подумать на свежую голову». Вот куда меня привели «отдыхать».

А привели утром, и пришла я сама: от матушкиной ласки не отказываются, а тянуть я умею только до поры. Серая сестра Бенеда отперла дверь, впустила и заперла снова, с той стороны. Тёплая комната запирается так же, как холодная келья. Вся разница в том, что здесь не мёрзнешь, пока ждёшь конца.