Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 72 – Камелия Найт

Вот, значит, как. Обвинитель короны у Скейна тоже куплен. Разумеется, куплен. Я и не ждала иного.

Мессир Атрел стоит поодаль, у стены, и лица не меняет. Дамиан — там, куда его определили: не рядом со мной, но так, чтобы видеть меня всё время. Я ловлю его взгляд, короткий, и мне делается чуть легче дышать.

Входит король.

Все встают. Я вижу его впервые: немолодой, грузный, с тяжёлым усталым лицом человека, которому за жизнь солгали столько раз, что он перестал слушать слова и научился смотреть на руки. Он садится, обводит палату глазами и роняет судье одно:

— Начинайте. И покороче. Меня привело сюда не купеческое воровство. Меня привело то, что в моей тюрьме убили мою узницу. С этого и начнём.

С этого. Не с подлога, за который меня сюда тащили. С мёртвой Северины. Атрел успел шепнуть королю раньше суда, и король пришёл злой — не на меня. На того, кто входит в его тюрьму его же ключом.

Королевский обвинитель встаёт первым и говорит гладко. Что дело о смерти вдовы Хартвуд прискорбно, но, увы, обычно: узники травятся, стражи недосмотрели, виновных сыщут. Что куда важнее вернуться к сути — к тому, что некая Талия Хартвуд, беглая из святой обители, воровка и самозванка, порочит доброе имя честного лорда клеветой, ища спастись от собственного суда. Он ведёт к тому, чтобы утопить смерть Северины в моём подлоге. Складно ведёт. Ему за это платят.

Король слушает вполуха, глядя не на обвинителя, а на меня.

Королевский обвинитель не сдаётся сразу. Он привык, что слово купеческой дочери весит меньше пылинки, и цепляется за это.

— Ваше величество, — говорит он, разводя руками с заученной мягкостью. — Дозвольте здравого смысла. Что мы слышим? Что где-то умер старый купец. Что где-то на чужой земле повесили вора. Что немолодой человек не пережил дороги. Из таких печалей соткана жизнь всякого города. Свяжи их лентой — выйдет заговор. Развяжи — выйдут четыре обычные могилы. Девица искусна в шитье, не спорю. Но суду негоже судить по выкройке.

Он оборачивается к скамьям, ища поддержки, как искал в купеческой палате. И не находит. Скамьи молчат. Здесь не купцы, что кивают, кому велено. Здесь люди короны, и они смотрят не на обвинителя, а на короля, а король смотрит на меня.

— Складно шьёт обвинитель, — роняет король, ни к кому. — Складнее девицы. За складность я ему, поди, и плачу. — Он не улыбается, говоря это, и от того, что не улыбается, обвинитель делается серым.

— Ваше величество…

— Помолчи. — Тихо, без нажима, и обвинитель умолкает, будто ему заткнули рот ладонью. Король поворачивается ко мне. — Ты сказала: считать умеешь. Так считай при мне, вслух, до конца. Где кончается несчастье и начинается ремесло. Я, знаешь ли, тоже всю жизнь считаю. Только мне подсовывают чужие столбцы, а свой я разучился. Покажи свой.

— Девица Хартвуд. — Судья поворачивается ко мне. — Вам вменяют подлог и клевету. Что вы на это скажете?

— Ничего, ваша честь.

По залу проходит движение. Обвинитель осекается.

— Ничего? — переспрашивает судья.

— Про подлог — ничего. Я не буду о нём говорить. — Я выхожу к барьеру. — Я пришла говорить о другом. С дозволения его величества — о мёртвых.

Король чуть подаётся вперёд. Впервые за всё время в его тяжёлых глазах проступает интерес.

— Говорите, — роняет он, прежде чем судья успевает открыть рот.