Книга Двор Ядовитых Сердец, страница 143 – Элис Нокс

— Что ты делаешь?! — голос его сорвался на крик. — Верена, прекрати! Немедленно!

— Кровь, — прошептала я, и слова выходили с трудом, словно я разучилась говорить. — Нужно смыть... там кровь... я не могу... не могу избавиться...

— Там нет крови! — он развернул мои ладони к свету, показал. — Смотри! Смотри на меня! Нет крови! Только твоя!

Я посмотрела, но не верила. Видела только алое, что растекалось по коже, капало на пол.

— Он умер, — выдохнула я, и слёзы хлынули снова, неостановимым потоком. — Морикай, он умер. У него дочь. Пять лет. Она ждёт его каждый день у окна, и он не вернётся, никогда не вернётся, и это... это из-за меня...

Голос сорвался на крик, дыхание участилось ещё больше, превратилось в панические всхлипы. Грудь сдавило так, что воздух не проходил, лёгкие горели, и мир поплыл перед глазами.

Не могу дышать. Задыхаюсь. Умираю.

— Верена! — голос Морикая где-то далеко. — Верена, дыши! Слышишь меня? Дыши!

Но я не могла. Комната закружилась, стены сдвинулись ближе, и единственное, что я видела — рука, протянутая к свету, замершая навсегда.

— Верена! Послушай меня! — руки его легли на мои плечи, встряхнули. — Дыши! Сейчас же!

Я не слышала, не видела ничего, кроме смерти.

— Верена, стой!

Хлопок.

Резкий, звонкий, он прорезал пелену паники, и щека вспыхнула болью — острой, яркой, отрезвляющей.

Я замерла. Мир остановился.

Морикай стоял передо мной, рука всё ещё поднята после удара, и на лице отразился такой ужас от того, что он сделал, что я впервые за весь вечер почувствовала что-то, кроме отчаяния.

— Прости, — выдохнул он, и голос дрожал. — Боги, прости меня. Ты задыхалась, и я не знал, как ещё... как остановить...

Мы смотрели друг на друга в тишине, что звенела громче любого крика.

Я дышала тяжело, рвано, щека горела там, где его ладонь коснулась кожи, но паника отступила, оставив после себя странную пустоту.

Нет. Не пустоту.

Что-то другое.

Его лицо было так близко — бледное, измученное, в серебряных глазах плескалась вина, боль, отчаяние, что отражало моё собственное. Губы приоткрыты, дыхание вырывалось так же рвано, как моё. Чёрные крылья за спиной дрожали — живое сложено плотно, перья взъерошены, каменное неподвижно, и от Морикая исходил запах грозы, кожи, чего-то тёмного и дикого, что заставляло голову кружиться.

Он страдает. Так же, как я. Убил за меня. Сломался за меня.

Что-то внутри вспыхнуло — не мысль, не решение, просто инстинкт, животная потребность почувствовать что-то живое, тёплое, реальное вместо холода смерти.

Я сорвалась вперёд, руки вцепились в его волосы — мягкие, шёлковые, пахнущие дождём, — и мои губы накрыли его с отчаянием утопающего, хватающегося за последнюю соломинку.

Поцелуй был яростным, жёстким, отчаянным — я целовала его, будто это был единственный способ доказать себе, что я всё ещё жива, что мир не состоит только из крови и смерти.

Морикай замер на мгновение, ошеломлённый, но потом ответил с силой, что заставила задохнуться. Его руки обхватили меня, притянули так близко, что между нами не осталось пространства, и он целовал меня с той же отчаянной яростью, что и я его.

Подхватил под бёдра одним плавным движением, прижал к стене, и я обвила ногами его талию, руки всё ещё в волосах — сжимала, тянула, царапала кожу головы, не давая ему отстраниться ни на дюйм.