Книга Не твоя проводница. Развод в поезде, страница 17 – Саманта Джонс

— Пусто, мам, — говорю я честно. — Внутри — пусто.

Мама поднимается, обходит стол, садится рядом. Смотрит мне в глаза тем взглядом, который видит насквозь.

— Ты всегда была сильной, дочка, — говорит она тихо. — Я тебя такой воспитала. Мы с отцом не растили принцессу, которая ждёт принца. Мы растили человека, который умеет стоять на своих ногах. И я горжусь тобой. Очень горжусь.

Я смотрю на неё, и вдруг понимаю, что плачу. Не сдерживаясь, не зажимая зубы, не делая вид, что мне просто пыль в глаз попала. Плачу в голос, как в детстве, когда разбила коленку или когда меня не взяли в пионерский лагерь. Всхлипываю, вытираю слёзы тыльной стороной ладони, а они всё текут и текут.

Мама обнимает меня, прижимает к себе, гладит по голове. — Ну что ты, ну что ты, доченька. Всё пройдёт. Всё наладится. Ты у меня молодая, красивая, умная. Ещё встретишь своего человека.

Сейчас тебе нужно не встречать, а отойти. Отдышаться. Понять, кто ты есть без него. А когда поймёшь — тогда и посмотришь по сторонам. Хорошие люди есть, Лена. Я в это верю.

Мы сидим так долго. Я плачу, она молчит. Потом слёзы кончаются, и я чувствую странное облегчение. Дышать становится легче.

Мама отодвигается, смотрит на меня, улыбается.

— Умывайся, — говорит она. — И давай есть, пока не остыло. А потом я тебя в баню отправлю. Выпарим из тебя всю эту гадость.

Я улыбаюсь сквозь слёзы — первый раз за долгое время по-настоящему.

— Помни, Лена, — говорит она в последний раз. — Сильной — не значит одной.

— Помню, мам, — отвечаю я.

Я закрываю глаза. В голове всплывает лицо Алексея. Его спокойные серые глаза, его хрипловатый смех, его руки, которые так уверенно держат кружку с чаем. Я вспоминаю, как он стоял в тамбуре, молча, не задавая вопросов.

Может быть, мама права. Может быть, пришло время перестать быть одной.

Туман окутывал перрон, а я задержалась, чтобы убрать пустые чашки из служебной комнаты. Когда вышла, увидела их: Алексей стоит у вагонной двери, рядом молодая проводница — новая. Они разговаривали так легко, как будто весь мир был на паузе и никто не мог их потревожить. Она смотрела на него с интересом, а он… Он улыбнулся, склоняя голову чуть вбок, и я ощутила, как внутри всё затряслось.

Укол был быстрым и горьким. Это не могло быть ревностью к мужу — Павел был закрытой главой, он ушёл и категорически потерял право занимать мою боль. Я стояла в дверях и наблюдала, как Алексей говорит, и губы мои сами шепнули: «Он мне никто».

Слова повисли в воздухе тяжелее, чем я ожидала. «Он мне никто» — и в этом «никто» были не только защита, но и уязвимость. Я подошла без звука, как та проводница, что время от времени проверяет плацкартные купе. Они не заметили меня сначала. Молодая девушка смеялась, а Алексей говорил тихо. Я услышала фразы о расписании, о проблеме с генератором в третьем вагоне. Практические разговоры. Но в них была лёгкая интимность — непреднамеренная, но ощутимая, как жара от работающей плиты.

— Ты идёшь на смену?- спросила она.

Его ответ был коротким, и в нём не было той формальной дистанции, которую я привыкла видеть между начальником и новичком. Он отвернулся, и при этом его плечо коснулось её руки. Простая случайность, и тем не менее я почувствовала, как что-то в груди свернулось. Это была не боль одиночества, а раздражение, зависть к лёгкости их общения.