Книга Не твоя проводница. Развод в поезде, страница 35 – Саманта Джонс

Я невольно улыбаюсь. Он умеет говорить о сложном через простое. Через рельсы, поезда, расписания. Через то, что нам обоим понятно.

— А если я не справлюсь?

— Я буду рядом, — отвечает он без раздумий.

Я поднимаю глаза. В его взгляде — ни тени сомнения. Он говорит то, что думает. В этом весь Алексей. Никакой игры, никаких недоговоренностей, никакого «потом поговорим». Сейчас. Здесь. Прямо.

Он встает, обходит стол и садится рядом со мной на узкий диванчик. Обнимает за плечи, притягивает к себе. Я утыкаюсь носом в его свитер — мягкий, шерстяной, пахнущий домом. Не поездом, а именно домом — тем, которого у меня не было так долго.

Мы сидим так долго. Поезд стучит по рельсам, отсчитывая километры до следующей станции. За окном уже брезжит рассвет — серый, бледный, зимний. А в купе тепло и тихо. Я закрываю глаза и чувствую, как страх понемногу отпускает. Не уходит совсем — куда ему деться, он старый знакомый, — но отступает на задний план, уступая место чему-то другому.

Надежде. Тихой, робкой, неуверенной. Но живой.

Впервые за долгое время я не хочу запираться в квартире, заворачиваться в плед и делать вид, что меня не существует. Я хочу быть с ним. С Алексеем.

Сейчас мы сидим в его служебном купе. Поезд стоит на ночной стоянке в каком-то забытом богом полустанке. До отправления — три часа. Пассажиры спят. Проводники дремлют в своих отсеках. Только мы двое не спим.

— Лена, — говорит он, и в его голосе я слышу то, что заставляет меня замереть. Он волнуется. Начальник поезда, который не теряет самообладания даже при аварийных ситуациях, сейчас волнуется сильнее, чем перед крушением состава. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

— Говори, — шепчу я, хотя внутри уже всё оборвалось.

Он смотрит на меня. Долго. Пристально. Так, будто видит в первый раз.

— Я не тороплю, — начинает он.

— Я знаю, что тебе нужно время. Знаю, что у тебя был травмирующий опыт. Знаю, что ты боишься. И я готов ждать. Сколько потребуется. Месяц, год, десять лет. Но я хочу, чтобы ты знала одну вещь.

Он замолкает, будто собирается с духом. Его рука, лежащая на столе, сжимается в кулак, потом разжимается. Я впервые вижу его таким — не просто уязвимым, а почти беззащитным. Без своей брони, без форменного кителя, без маски невозмутимого начальника. Просто мужчина, который боится получить отказ.

— Я здесь, — говорит он. — Навсегда, если ты разрешишь.

Сердце пропускает удар. Потом еще один. Потом начинает биться где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая верить.

— Что значит — навсегда? — переспрашиваю я шепотом, потому что громче не могу. Слова застревают в этом бешеном ритме.

— То и значит. — Он делает паузу, будто взвешивает каждое следующее слово. — Я не ищу временную спутницу, чтобы скрасить одиночество. Не ищу женщину на один-два сезона. Я ищу… тебя. И не на рейс, Лена. На всю жизнь.

Я смотрю на него и не узнаю. Нет, человека я узнаю — эти глаза, этот изгиб губ, эти морщинки вокруг глаз, которые становятся глубже, когда он улыбается. Я не узнаю ситуацию. Со мной никто никогда не говорил таких слов. Павел сказал «люблю» первый раз, когда мы уже жили вместе, и это было похоже на констатацию факта, а не на признание.

А сейчас я сижу в служебном купе поезда, на ночной стоянке, в форменной одежде, без капли косметики, с красными от недосыпа глазами — и мне говорят «навсегда». Не «ты мне нравишься», не «давай попробуем», не «посмотрим, как пойдет». А «навсегда, если ты разрешишь».