Книга Почтальон Неруды, страница 20 – Антонио Скармета

Скомкав с отвращением листок, она убрала его в фартук и заключила:

— Иными словами, сеньор Неруда, этот почтальон видел мою дочь в чем мать родила!

В этот момент Неруда пожалел, что придерживался материалистической доктрины толкования мироздания: теперь он как никогда нуждался в Господней милости. Весь подобравшись, он осмелился объясниться, не обладая при этом даром некоторых адвокатов, которые, как тот же Чарльз Лоутон^[11], способны убедить едва ли не мертвеца в том, что он еще жив:

— Мне кажется, сеньора Роса, что из стихотворения еще не следует факт.

Та окинула его полным презрения взглядом:

— Я знаю ее восемнадцать лет, не считая тех девяти месяцев, что вынашивала под сердцем. Стихотворение, дон Пабло, говорит правду: без одежды дочь моя точь-в-точь такая, как там написано!

«Боже милостивый», – взмолился про себя Неруда.

— Прошу вас, – заявила она, – как человека, которым восхищаются и которому доверяют: запретите этому почтальону и плагиатору Марио Хименесу впредь настаивать на встречах с моей дочерью. И передайте ему, что ежели он не послушает, то я лично, собственными руками, выколю ему глаза, как это случилось с тем другим курьеришком, Михаилом Строговым^[12].

Хотя донья Роса удалилась, частицы ее все еще витали в воздухе. Простившись с ней, Неруда надел кепи и дернул за штору, за которой скрывался Марио.

— Марио Хименес, – оценил он, не глядя, – ты бледный, как мешок с мукой.

Марио последовал за ним до самой террасы, где Неруда старался надышаться морским бризом.

— Дон Пабло, если снаружи я просто бледный, то внутри – мертвенно-бледный.

— Эпитеты тебя не спасут от раскаленных штыков вдовы Гонсалес. Так и вижу, как ты с белой тростью, черным псом и пустыми, как копилка нищего, глазницами разносишь письма.

— Зачем мне глаза, если я не могу ее видеть!

— Как бы глубоко ни было ваше отчаяние, маэстро, в этом доме петь мне болеро я вам запрещаю! Вряд ли эта сеньора Гонсалес исполнит свою угрозу; но если все же исполнит, тогда ты совершенно оправданно сможешь повторять избитое выражение о том, что жизнь твоя темна, как волчья пасть.

— Тронь она меня хоть пальцем, сядет в тюрьму.

Неруда артистично исполнил за спиной Марио круговое движение с тем же коварством, с каким Яго лил в уши Отелло яд подозрения.

— Всего на несколько часов, после чего ее освободят от наказания. Она будет утверждать, что действовала в целях самообороны. Скажет в свою защиту, что ты набросился на ее невинное чадо с холодным оружием – метафорой: тонкой, как кинжал, острой, как клык, надрывистой, как гимен. Скажет, что сочные поцелуи поэзии оставили след на девственных грудях ее дочери. За проступки гораздо меньшие Франсуа Вийона повесили на дереве, и кровь его струилась по шее лепестками роз.

Глаза Марио увлажнились, и водянистым голосом он произнес:

— Пусть эта сеньора хоть раздерет меня по косточкам!

— Не хватает только гитарного трио, которое бы аккомпанировало тебе «ту-ру-ру-ру».

— Я мучаюсь, что не могу ее видеть, – задумчиво продолжал Марио, – ее вишневые губы, медленный взгляд ее мрачных глаз, созданных будто той же ночью. Что не могу вдохнуть исходящего от нее тепла!

— Судя по словам сеньоры, исходит от нее не тепло, а самое настоящее пекло.

— Почему она меня прогоняет? Я хочу жениться на ее дочери.