Книга Почтальон Неруды, страница 32 – Антонио Скармета

И седьмое (фраза произносится полным драматизма голосом, за ней следует пауза): Дон Пабло Нефтали Хименес Гонсалес. (Далее на протяжении десяти минут раздается пронзительный плач новорожденного).

Накопления Марио Хименеса, на которые он рассчитывал покорить Город света, высасывал ненасытный рот Пабло Нефтали: истощив материнскую грудь, тот развлекался, поглощая целые бутылочки – пусть и полученного по пособию от Государственной медицинской службы, но все же обескровливавшего семейный бюджет – какао на молоке. По прошествии года со дня своего рождения Пабло Нефтали не только искусно гонял чаек, как то предсказывал его крестный поэт, но и проявлял любопытные способности к разного рода неприятностям. Грациозным, широким кошачьим шагом он забирался на рифы, а затем сваливался мягким местом прямо на скопления морских ежей в океане, совал пальцы крабам, царапался носом о морские звезды и так напивался соленой воды, что трижды за три месяца едва не распростился с жизнью. Придерживавшийся утопического социализма Марио Хименес, устав набивать карман врача-педиатра своими будущими франками, все же соорудил ему деревянную клетку, в которой укладывал своего обожаемого сына, уверенный, что только так его сиеста не окончится поминками.

Когда у Хименеса-младшего проклюнулись первые зубы, он попытался – о чем свидетельствуют отметины на прутьях – перегрызть решетку своими молочными клыками. Увенчанные занозами десны ввели в круг Марио – и в список обременительных расходов – еще одного персонажа: стоматолога.

Потому, когда в полдень по Национальному телевидению объявили, что вечером покажут выступление Пабло Неруды на вручении Нобелевской премии по литературе в Стокгольме, Марио пришлось влезть в долги, чтобы организовать самое шумное, самое пышное гуляние, которое будут вспоминать еще долго.

Дон Косме достал по разумной цене в Сан-Антонио козленка, забитого мясником-социалистом: «Серый рынок», – пояснил он. Кроме того, по долгу службы там оказался и Доминго Гусман – крепкий портовый рабочий, который по ночам отвлекался от прострелов в пояснице, лупя в барабаны Yamaha (опять японцы!) в клубе La Rueda, к удовольствию чувственных, страстных бедер, вторивших на танцполе ритму избранных фальшивых кумбий, ставших – при всем уважении – широко известными в Чили благодаря Луисину Ландаэсу^[19].

На передних сиденьях Ford 40 ехали дон Косме и Доминго Гусман, на задних – Yamaha с козленком. Прибыли они заранее, в социалистических кокардах и с пластиковыми чилийскими флажками в руках, и вручили вдове Гонсалес козленка; та, в свою очередь, торжественно заявила, что снимает перед поэтом Нерудой шляпу, однако, подобно тем столичным дамам, бить в кастрюли она будет до тех пор, пока коммунисты не отрекутся от власти. «Литераторы из них лучше, чем политики», – заключила она.

Не без помощи жен очередной партии курортников, до мозга костей сторонниц Альенде и заядлых защитниц «Народного единства», Беатрис приготовила салат из щедрых даров от местных крестьян – да такой, что пришлось взять целую ванну, в которой утопали листья кипучего латука, гордые стволы сельдерея, юркие помидоры, мангольд, морковь, редис, добротный картофель, цепкая кинза, базилик. На один только майонез ушло четырнадцать яиц, и даже Пабло Нефтали поручили особую роль – следить за курицей породы кастеллана и напевать Venceremos^[20] всякий раз, когда она снесет свое каждодневное яйцо, чтобы вбить его затем в это изысканное желтое яство, вышедшее столь сытным потому, что, согласно поверью, ни у одной из женщин в день готовки не было месячных.