Книга Нефритовая лиса, страница 144 – Крис Велрайт

— Я уж давно знала, что она подлая! — не унималась повариха. — Смотрите на нее. Гордая какая! Подбородок вечно перед нами задирает! А слова какие дерзкие! Да я за всю жизнь таких не терпела! И вот, поймала. Сама, своими руками. Охотничьи псы бы так не справились, как я.

Хозяйка поднялась, плавно, как волна. Её шаги были неслышны — лишь шелест ткани, да тихий стук каблуков по дощатому полу. Она подошла к резному столу из красного дерева, откинула крышку яшмовой шкатулки и достала оттуда серебряную заколку — простую, но изящную: в виде лилии, с крохотным полупрозрачным камнем в середине.

— За усердие, — сказала она, даже не глядя на повариху.

— О госпожа, — заголосила повариха. — Благодарю, благодарю, пусть боги хранят вашу кожу от морщин, а волосы от седины!

Хозяйка слегка улыбнулась краем губ и уже собиралась отвернуться, но повариха всё ещё стояла, переминаясь с ноги на ногу, прижимая заколку к груди.

— Госпожа… — начала она тихо. — Вот вы так великодушны… и я подумала… У меня же дочери… Пятеро, знаете ли. Всё девки как девки, здоровые, крепкие. Старшей уж семнадцать. Я ведь тогда просила, помните, взять одну сюда?

Улыбка соскользнула с лица хозяйки, как вода с натянутой ткани. Её веер щёлкнул — теперь она смотрела на повариху холодно.

— Я помню, — сказала она. — И в тот раз сказала — нет. И сейчас скажу то же самое. Твои дочери — страшнее ночного кошмара. С такой внешностью даже мышей не поймают. Даже в лачуге у рыбаков от них отвернулись бы. У меня не приживаются лица без формы и глаз без огня. Не вздумай упрашивать меня вновь.

Повариха застыла в поклоне, потом выпрямилась с видимым трудом, и прошептала:

— Да, госпожа. Простите. Благодарю за заколку…

Она метнулась к выходу, бросив короткий взгляд на Ицин, в котором не было уже ни торжества, ни победы — только раздражение.

Ицин подняла голову. Дверь была приоткрыта. В щели, будто привидение, стояла Чжа — бледная, дрожащая, с ужасом на лице. Их взгляды встретились.

— Чжа… — чуть слышно прошептала Ицин.

Но та развернулась и кинулась прочь. Дверь захлопнулась с сухим, гулким звуком.

Хозяйка недовольно цокнула языком, как будто перед ней стоял не человек, а плохо работающий механизм, издающий раздражающие звуки. Её лицо снова стало бесстрастной маской. Она плавно подошла к своему столу и опустилась на стул, аккуратно разровняв складки наряда, не удостоив Ицин ни словом, ни взглядом.

Воцарилась вязкая тишина. Только мягкий шелест бумаги и скрип кисти по свитку нарушали её, будто в этой комнате существовала только хозяйка и её записи, а Ицин была чем-то случайным, лишним.

Она смотрела, как хозяйка методично выравнивает стопку свитков, записывает иероглифы в чистые строки, сжимает печать и оставляет алый оттиск внизу документа. Её движения были неспешны, властны, точны.

Ицин стояла, не шевелясь, с опущенными руками и высоко поднятым подбородком. Внутри всё сжималось. Было жарко, но по спине пробегал холодок. Её щёки горели, колени дрожали, а грудь заполняло тяжелое чувство. Страх. Ожидание. Бессилие.

Она вспомнила, как когда-то в доме семьи Дзяо служанка уронила фарфоровую чашу. Как та стояла, дрожа, ожидая приговора. Как мать, холодно и методично, молча перелистывала свитки, давая той возможность осознать, что сейчас решается её участь. И как тогда Ицин, ещё госпожа, сидела в кресле с чаем, сдерживая зевоту, думая только о том, как долго всё это затянулось.