Книга Нефритовая лиса, страница 149 – Крис Велрайт

Лотос чуть наклонилась, как будто делилась сокровенным:

— Есть клиенты, которые особенно любят диковинный товар. Я раскручу её как чистую, наивную, застенчивую сэянку. Все знают, что женщины из Сэи строги, отстранённы, словно из книг или храмов. Им приписывают целомудрие, неведение в постельных делах — а это особенно привлекательно для тех, кто хочет «обучать». Старикашки любят, чтобы перед ними трепетали и молчали, чтобы можно было лепить, как из глины.

Она выпрямилась, сделала шаг назад, словно отдавая решение хозяйке.

Та ещё немного помолчала. Её лицо было каменным, но в глазах мелькнула тень живого интереса.

— Отвяжите её, — наконец сказала хозяйка и махнула рукой.

Хозяйка задержала взгляд на Белом Лотосе — долго, внимательно, с тенью сомнения и одновременно с расчётом. Затем, медленно сложив веер, она чуть наклонила голову и сказала:

— Я рассчитываю на твои таланты и мудрость, Белый Лотос.

На следующий день Ицин не смогла встать с постели. Стоило ей попытаться пошевелиться, как ступни пронзала боль — острая, пульсирующая, будто под кожей горели угли. К ночи поднимался жар, её знобило, губы пересохли, а пальцы мелко дрожали.

Раньше, при малейшем недомогании, вокруг неё суетились слуги. У постели всегда была Тенин, поправляя подушки, принося рисовый отвар, охлаждая воду с травами, — теперь всё было иначе.

Комната, в которой она лежала, была тёмной и душной. Ни свечи, ни лампы — только слабый свет, что пробивался сквозь щель в ставнях. Пропотевшая простыня слиплась под телом, волосы прилипли ко лбу. Ни звука шагов, ни стука в дверь. Ни одна душа не заходила.

Ей некого было держать за руку. Никто не прикасался к её волосам, не гладил по спине, не спрашивал, жива ли она. Даже умирающий старик в лесу был бы окружён большим вниманием, чем она, дочь наместника. Всё, что у неё осталось, — это булавка шаманки, завёрнутая в старую ткань. Ицин держала её в ладонях, крепко прижимая к груди, как ребёнка.

От стыда, боли и одиночества она уже не могла плакать. Слёзы закончились. Осталась только вязкая, липкая злость.

Ицин смотрела в потолок, и всё перед её глазами мутнело. Ей чудились очертания лица Чжэня. Его ухмылка. Какой он ловкий, остроумный, хладнокровный. Он знал, что она окажется здесь. С того самого момента, как их повозка въехала в Тивию. Он знал.

Он приходит сюда. Ест, пьёт, улыбается. И знает, что за тонкой стеной плачет и корчится его сестра.

В ней поднималась волна ярости.

Как же ей хотелось бы воткнуть эту булавку ему в глаз — так же, как тогда, в ту ночь, когда всё изменилось. Она представляла себе, как Чжэнь, с той же ухмылкой, замирает от боли, как по его щеке стекает кровь. И ей становилось легче. Теперь смерть Шу Чао не казалась ей такой ужасной — наоборот, если бы на его месте оказался Чжэнь, она бы, возможно, даже улыбнулась.

Она не могла поверить, что это рождается в ней — в той самой девушке, что мечтала когда-то о любви и шелковых нарядах. Но теперь эти мечты были распяты вместе с ней на скамье во дворе. Вместо них в груди росло что-то чёрное, как чернильное пятно на белой бумаге.

С рассветом Белый Лотос вошла в комнату Ицин, как всегда, без стука. В руках у неё был деревянный веер, но на этот раз она не махала им в своём обычном театральном стиле. Лицо было серьёзным, почти бесстрастным.