Книга Завораш. Разделение ангелов, страница 212 – Александр Галиновский

Он представлял, как подошел бы к поместью в качестве победителя, а не просителя. Вот он – несломленный и гордый. Жажды кека больше нет. Как нет и прежнего Спитамена. Однако он знал, что не сделает этого. Не только потому, что стражники набросятся на него раньше, чем он успеет постучать в ворота, но и потому, что внезапно ощутил безразличие.

Возможно, именно затем он сюда и явился: выяснить, что почувствует, увидев дом, дорогу, деревья.

Ничего. Он не чувствовал ничего.

Порой, перебирая воспоминания, словно скупец – мелкие монеты, он ловил себя на мысли, что по-настоящему хороших среди них мало. Едва ли больше, чем тех же самых монет, когда-либо бывавших в его (ныне исчезнувшей) тарелке. На самом деле Спитамен пытался вспомнить что-то хорошее, а иногда и сознательно воображал яркие, красочные сцены, будучи уверенным, что все мы – жертвы собственного рассудка, который не в состоянии хранить только плохое.

Впереди показались стены поместья. Ворота были заперты. За годы их как минимум один раз перекрашивали. Спитамен запомнил их серыми; сейчас обе створки щеголяли цветом болотной зелени, где сквозь пятна осыпавшейся краски проглядывали островки бордового. Стены, в отличие от ворот, не изменились. За ними раскинулось поместье – огромный дом на четыре с лишним десятка комнат, обрамленный по сторонам башенками, которые только выглядели простой прихотью архитектора. В центре здания крышу венчал громадный шпиль, на котором развевалось знамя с личным гербом номарха. Спитамен вспоминал, как в детстве часто смотрел на гордо реющий стяг и представлял себе, как однажды сменит отца. Разумеется, этого не произошло.

С такого расстояния поместье выглядело покинутым. Но Спитамен знал, что это не так. Некоторое время он наблюдал из укрытия. Вот промелькнула чья-то тень (может быть, птицы?) на вершине башенки. В другой раз в одном из окон верхних этажей как будто возникло и быстро исчезло чье-то лицо. Прислуга? Или кто-то из домочадцев? Мать? Отец?

Внезапно ворота распахнулись. Впереди бежал один из стражников,в чью задачу входило тянуть тяжелые створки с обратной стороны: так ворота получалось открыть быстрее. Подобным образом прислуживали только номарху, и только тогда, когда тот очень спешил.

И в самом деле, почти в ту же секунду, не дожидаясь, пока ворота полностью распахнутся, из них вырвалась повозка, запряженная сразу полудюжиной скакунов.

За этой повозкой поспевала другая, попроще, а завершала шествие небольшая крытая двуколка – в такой ездила отцовская охрана. Все три повозки были крытыми, кроме того, окна в них оказались тщательно занавешены. Именно поэтому, когда повозки одна за другой пронеслись рядом, обдав Спитамена поднятой на дороге пылью, он не смог рассмотреть ничего, кроме мелькнувшего на дверях герба номарха. Зато увидел сквозь распахнутые ворота нечто иное.

Когда последняя повозка покидала территорию поместья, Спитамен заметил крохотную фигурку, стоящую посреди двора. Он мгновенно узнал ее. Всего лишь на короткий миг, прежде чем в воздух поднялись клубы пыли, от которых не спасали ни утрамбованная земля, ни деревья, прежде чем закрылись ворота,– он увидел мать. Женщина стояла, опустив руки вдоль тела, и смотрела вслед удаляющимся повозкам… как будто с грустью.