Книга Кровь Тала, страница 185 – Софья Шиманская

Да во имя стихий, здесь даже фонтан был!

Заросший синеватой плесенью, с грубо высеченной фигурой кабана в центре, из черной пасти которого тонкой струйкой стекала мутная вода. И все же это был фонтан. В самом сердце площади.

Рада схватила Луция за рукав. Тот успел только растерянно улыбнуться Орхо и позволил соколице увлечь себя в толпу. Он с интересом рассматривал местных жителей. Скользя взглядом по лицам, он не находил ни одного… взрослого. Иверийцы выглядели и вели себя как толпа взбудораженных подростков. В отличие от северян и даже эдесцев, они не расступались перед Даллахом. Напротив – по-детски смущенно приближались, восхищенно разглядывали его и, не понижая голоса, переговаривались на разных языках.

Рада вышагивала впереди, гордо подняв голову. Проходя мимо одной из лавок, она, не останавливаясь, подхватила из корзины пригоршню золотистой морошки. Ссыпала половину в ладонь Луция, а другую отправила себе в рот.

— Заплатить не хочешь? – усмехнулся Луций и с удовольствием раздавил на языке несколько медово-сладких ягод.

— Еще чего, – прочавкала Рада, – я тут старейшина.

Луций закашлялся. Ягодный сок пошел не тем горлом. Он изумленно уставился на соколицу.

— Чего?

Нет, право слово, одного раба, который оказался ханом, ему более чем хватило.

— Ну… пока нет, – поспешно исправилась Рада, – но, когда ты умрешь, стану старостой.

— Чегой-то? – раздался сипловатый веселый голос сверху. – Думаешь, пущу?

Прежде чем Луций успел поднять голову, перед ним обрушился… комок пыли. Выпрямился, отряхнулся и шлепнул Раду по руке. Та насупилась. Незнакомец повернулся к Луцию.

— Даллах, – с нежностью сказал он, а потом сделал шаг в сторону так, чтобы наступить на тень Луция, плотную и темную в свете ближайшего плесневелого фонаря. Потоптавшись на ней, ивериец довольно покивал и повернулся к Раде: – Добавь шлемника. Звон хороший, но очень уж тихий.

— Это ты оглох от старости, – проворчала Рада.

— Хамка.

— Трухля седая.

Луций прислонился плечом к балке моста, разглядывая его.

— Ты был соколом проводника?

Ивериец по-мальчишески вскинул голову и гордо кивнул.

— Я Тиш, – представился он, – я шел рядом с Сайром и берег его тень. Он ушел своей волей, а я остался о нем помнить.

Старейшина – а, судя по всему, это был он – выглядел так, будто полжизни просидел в пыльном мешке. Его кожа, волосы и даже глаза казались присыпанными серой золой. Но, приглядевшись, Луций понял: дело было не в пыли. Староста был выцветшим, как старая ткань, которую слишком долго терли солнце и ветер. Если Тиш действительно был соколом последнего проводника – выходило что ему… не меньше двух сотен лет.

Он был не просто старым – он был древним.

Поначалу показавшееся почти юным лицо при ближайшем рассмотрении оказалось покрытым сетью крошечных морщин – настолько тонких, что они скорее напоминали налет. Тонкие серые волосы походили на тщательно расчесанную паутину. Но белесая дымка в глазах не мешала смотреть на Даллаха с живым, осмысленным интересом.

Эдесские долгожители со всеми своими тавро редко дотягивали до ста пятидесяти – и то чаще в забытьи, без памяти и воли. Тиш же, казалось, остался в своем уме – настолько, насколько «в своем уме» вообще применимо к иверийцам. Изучая его не по-возрасту подвижное и живое лицо, Луций не сразу заметил, как повеяло сухим теплом, а на спину легла ладонь.