Книга Кровь Тала, страница 20 – Софья Шиманская

Девочка дала ему имя. Раньше он был просто костровой лисицей. А теперь стал Баем. Это имя нравилось ему, потому что он мог произнести его. Люди редко думают о таких вещах. Была у него товарка, которую они кликали Сорокой. Ну что за имя? Как лисе протявкать такое слово? Люди были дураками. Девочка была другой. У нее была паучья тень и вокруг нее вились духи, с которыми Бай мог играть. В норах был еще один мальчик с такой же тенью. Духов вокруг нее собиралось столько, словно они слетелись со всей округи, но он гнал их от себя дымом, от которого лисий нюх сбивался, и у Бая еще долго чесался нос. Он обходил мальчика и его тень стороной.

Девочка любила духов и боялась темноты. В темноте она была слабой. Поэтому, когда холод снова пришел и погасил огонь в маленькой норе, где Бай жил вместе со своей девочкой, он взъерошил шерсть, освещая комнатку шафраново-желтым светом.

Девочка некоторое время наблюдала за тем, как колышутся на стене неверные тени, а потом всплеснула руками.

— Почему он такой дурак? – воскликнула она, повернувшись к Баю. – Он даже мертвым мешает мне помогать себе. Ты посмотри на это, – девочка провела пальцем по белой пушистой плесени на поверхности грибной кашицы и сердито раскрошила ломкие волокна в пыль, – все заново! Облачной цвели нужны тепло, влага и минимум два дня покоя. Все промерзло. Я устала.

Бай потянулся и согласно фыркнул. Он тоже злился на хозяина мерзлоты. Кто ж несет холод в норы? Тем более пока лисы не успели сменить шубы. Дурак, кто спорит.

Он прошелся по столу, обнюхивая мертвые травы. Тонкий иней расцвел на хрупких листочках свежей календулы и кружевных соцветиях тысячелистника. Масло багульника загустело, как смола, а сок чистотела в прозрачной чашке превратился в ржавую ледышку. Все пахло льдом, все пахло морозом. Хлюпая носом, девочка плотнее укуталась в войлочный чапан и вонючий волчий мех. Разожгла огонь в очаге и жаровне и принялась готовить густую пасту из высушенных запасов.

Бай улегся на край стола, подсвечивая шерстью ее работу.

— Я говорила ему не спотыкаться. Говорила ему не звенеть. Ковылем его травила, плетенку сделала, а что толку? – ворчала она, выкладывая лед в котелок над огнем. – Энки я могу согнать, дело нехитрое, а с Рухом как справиться? Не казнили бы, так все равно бы нашел, как помереть. Такая у него дорога. Я что, виновата?

Бай лениво приоткрыл один глаз. Он не винил девочку. И зверь, и птица знает – со своей дороги не свернешь, все одно сведет к смерти.

— Не виновата, – кивнула девочка, разминая в ступке голубой пажитник с густым маслом душицы, – меня быть проводнику соколом не учили. Я могу отвар сготовить или сеть для дикого энки соткать, а такого я не умею. Речница говорила, на такое старейшины нужны, а я что? Почем мне-то знать, что им, дурным, надо?

Бай махнул хвостом в знак солидарности. Девочка одной рукой почесала его за ухом, а второй размешала греющийся на пару чистотел. Она добавила несколько оттаявших капель в пасту и снова принялась работать пестиком.

— Ладно, – она втянула носом сопли и бросила раздраженный взгляд на дверь, – я хоть не отступник, как некоторые. Аэд дребезжит как старая домбра, нельзя же так. Дурно это, клетью духа держать. Великим или малым, всем нужна ласка. Я научу господина звенеть, как капель. Справлюсь. Я же справлюсь, Бай?